— Это правильно, — согласился Борисов. — А потом надо взяться за Рязанскую и Северную...

— Вот и порешили! — довольный состоявшимся разговором, сказал Ленин. — Чем мы должны помочь вам прежде всего?

— Это вы всерьез? — недоверчиво спросил Борисов. — Прежде всего отыскать бы мой вагончик... У меня на Николаевской дороге всегда стоял вагон-лаборатория с приборами для проверки состояния путей.

— Примем все меры, — сказал Дзержинский. — Что еще?

— Еще необходимо предоставить мне право вызывать к себе подчиненных и требовать от них выполнения моих распоряжений. И чтобы я мог заменять неподходящих людей, не знающих своего дела.

— Разумеется.

Обо всем было договорено, и инженер Борисов со своими помощниками через несколько дней уехал на ревизию Октябрьской железной дороги.

Феликс Дзержинский в своих устремлениях оставался все таким же, каким был и десять, и двадцать лет назад: сбывалась мечта его жизни — мечта о счастье. С таким же накалом, как в революционном подполье, как на любом участке вооруженной защиты республики, Дзержинский работал сейчас в области экономики, техники, оставаясь бессменным председателем Всероссийской Чрезвычайной Комиссии.

По-прежнему он оставался «революционером и только». Но стране прежде всего нужен был хлеб, чтобы накормить миллионы людей, чтобы обрести политическую, экономическую независимость в окружавшем Советскую республику капиталистическом мире.

Голод, вызванный тяжелым недородом в Поволжье, все еще продолжался. Пайки, и без того крохотные, приходилось урезать и урезать. А контрреволюция, разгромленная на полях гражданской войны, искала новых путей для свержения Советской власти. Борьба с голодом стала первейшей заботой правительства. Вся надежда была на Сибирь. Там на станциях скопилось много хлеба, но не хватало ни вагонов, ни паровозов, чтобы доставить хлеб в промышленные центры.

В январе двадцать второго года Дзержинский выехал в Сибирь во главе правительственной комиссии, облеченной большими полномочиями. Запасы хлеба тогда измерялись в пудах, так же как хлебные пайки мерились восьмушкой фунта. Был голод.

Перед отъездом в Сибирь Феликс Эдмундович получил письмо от старой знакомой по подполью Семковской. Он сразу же ответил ей, несмотря на невероятную занятость. Ответил несколькими примечательными строками:

«Пишу это короткое послание, вспоминая отрывочные мечты наши и варшавские разговоры, утверждая, что я ни на миг не сходил с пути нашего, ведущего к всеобщей радости жизни. И сам я не вижу разницы между Юзефом и Дзержинским — кроме, разве, разницы в возрасте и связанной с этим усталости от собственной жизни.