Феликс Дзержинский, в прошлом Юзеф».

Он оставался все тем же — в том, что с готовностью брался за гигантские дела, под стать великанам, и в том, что оставался нетерпимым ко всему, что не соответствовало его представлениям о качествах коммуниста.

Сибирскую экспедицию за хлебом Дзержинский называл походом современных аргонавтов. И в самом деле, хлеб был тем же золотым руном: он должен был спасти республику.

Дзержинский писал жене, делясь с ней сокровенными мыслями:

«Здесь работы очень много, и идет она с большим трудом. Она не дает тех результатов, которых мы ожидали и к которым я стремлюсь. Чувствую, что там, в Москве, не могут быть нами довольны. Но работа здесь была так запущена, что для того, чтобы наладить все, нужно более продолжительное время, а Республика ожидать так долго не может. Итак, работаем мрачные, напрягая все силы, чтобы устоять и чтобы преодолеть все новые трудности».

Феликс Эдмундович писал эти строки через две недели после отъезда из Москвы — срок слишком короткий, чтобы появились реальные результаты работы комиссии. Но велико было нетерпение Дзержинского, и очень уж нужен был хлеб республике.

Еще через две недели, в другом письме, Дзержинский снова возвращался к этому волнующему его вопросу:

«Адский, сизифов труд. Я должен сосредоточить всю свою силу воли, чтобы не отступить, чтобы устоять и не обмануть ожиданий Республики. Сибирский хлеб и семена для весеннего сева — это наше спасение и наша опора в Генуе».

Упоминая о Генуе, Феликс Эдмундович подразумевал Генуэзскую конференцию, которая вот-вот должна была состояться, — первая международная конференция с участием Советской России. Сибирский хлеб должен был укрепить позиции советской делегации в переговорах с недавними интервентами. Это отлично понимал Дзержинский.

В конце письма Феликс Эдмундович сделал приписку:

«Сегодня Герсон (секретарь Дзержинского) в большой тайне от меня, по поручению Ленина, спрашивал Беленького о состоянии моего здоровья... Несомненно, что моя работа здесь не благоприятствует здоровью. В зеркале вижу злое, нахмуренное, постаревшее лицо с опухшими глазами. Но если бы меня отозвали раньше, чем я сам мог бы сказать себе, что моя миссия в значительной степени выполнена, я думаю, что мое здоровье ухудшилось бы. Меня должны отозвать лишь в том случае, если оценивают мое пребывание здесь как отрицательное или бесполезное, если хотят меня осудить как наркомпути, который является ответственным за то, что не знал, в каком состоянии находится его хозяйство...»

«Среди моих товарищей и сотрудников заметно желание вернуться поскорее. Их измучила непрерывная работа и оторванность от семей. Я должен был обратиться к ним с напоминанием, что Москва ожидает не нас, а хлеб от нас».