— Видите! Видите! — поворачиваясь к княгине, сказал Соломерецкий, весь возмущённый и потрясённый нетерпением и гневом. — Я ничего не знаю, вы сами его спрятали, вы притворяетесь. Но Бога мой, он не скроется от меня, нет, нет!

И, бросив суровый взгляд, сверкавший кровью, на невестку, Соломерецкий с Немирой, которого отвёл в глубь дома, ушёл.

Когда вышли во вторую комнату, князь минуту постоял в задумчивости, посмотрел в глаза придворному.

— Ты правда ничего не знаешь? — спросил он свободней.

— Ничего, ваша светлость, совсем, первый раз слышу.

— Но этот еврей, с которым у вас была раньше договорённость, знал о том; может, имея в руках мальчика, хочет торговаться? Вероятно, это он его велел схватить?

— Этого я не знаю, ваша светлость.

— Спеши к нему! Если там находится этот ребёнок, оставь там. Всё, что я хочу, я получаю. Никто другой не мог его схватить, если это не выдумка матери.

— Но она плакала, князь.

— Женские слёзы! Это повседневная роса! Их не купить! Иди, Немира.

Немира вскочил на коня в конюшне и помчался в жилище Хахнгольда, но там не застал еврея. Ему сказали, что уже несколько дней его не видели дома, даже беспокоились за него. Немира поехал в бурсу, кампсором которой он был, но и пан Пудловский, и никто о еврее сказать не мог; две недели, как он исчез из города.

Не узнав, кого Хахнгольд использовал для похищения ребёнка, Немира не мог дальше расспрашивать, поэтому вернулся домой ни с чем. Князь Соломерецкий горел от гнева.

— Это их работа! — кричал он. — Разослать шпионов, заплатить хоть бы последним, заложить мои драгоценности; до последней категории, а узнать, где он и что с ним сделали.

Почти то же самое, только холодней, говорил воевода Фирлей, который, не подозревая никого другого, кроме Зборовских, клялся, что похищенного вернёт. Десять проворных евреев, которых воевода использовал для всех работ подобного рода, разлетелись по Кракову, по околицам. Мать со своей стороны деньгами, просьбами, слезами пыталась склонить окружающих её, чтобы приложили старания в поисках ребёнка. Несмотря на заверения, она не могла даже предположить, чтобы кто-то другой, кроме Соломерецкого, был виновником этого нового несчастья.

В горьких слезах провела она весь первый день и последующие дни праздника, только не выходя уже в костёл, не видя только пана Чурилу и домочадцев. У неё уже не было сил во второй раз ехать к воеводе, который, посетив на следующий день Соломерецкую, пытался влить в неё надежду, гарантиру, что её сына найдут. Но разосланные шпионы ничего определённого не принесли.