С первого визита княгини к Соломерецкому бедняк, который, получив милостыню, бежал за каретой к ней домой, который позже предостерёг идущих придворных в рождественскую ночь, чтобы были бдительны, сидел теперь всегда на пороге дома, в котором жила княгиня, либо напротив её окон. Этот человек, недавно вписанный в Братство, рассказывал, что он невольник, недавно освобождённый из ясыри неверных, и покрывал себя странной тайной.

Мрачный, молчаливый, не поддерживая контакты ни с кем из своих, не зная, куда уходить на ночь, не зная, откуда прийти днём, казалось, он над чем-то долгие часы размышляет, и редко когда вытягивал руку за подаянием прохожих. Остатки железной цепи, признак неволи, всегда висел у него на руке. Равнодушный к холоду, слякоти, оскорблению и ударам, уставив глаза в окна дома, или в небо, он проводил неподвижно целые дни.

Только иногда, приближаясь к двери дома, который, казалось, охраняет, бормоча что-то, он заглядывал внутрь, а когда встречал слугу, начинал с ним разговор, расспрашивая о княгине.

— Почему она вас интересует? — спрашивали его.

— Почему? Гм! Она дала мне несколько раз милостыню. Да воздаст ей Бог! А потом, я родом из Руси. Мои родственники служили у её родственников, деды — у дедов. Я слышал об этом в детстве.

— Как вас зовут?

— Не помню, не помню! Двадцать с лишним лет неволи!

— Разве можно забыть фамилию?

— О! Можно! — сказал тот с глубоким вздохом.

На следующий день после похищения юного Станислава нищий, как всегда, сидел у порога. Слуги уже так к нему привыкли, что не прогоняли его. Он видел выезжающую и возвращающуюся княгиню, а когда, заливаясь слезами, она вступила на крыльцо, тот остановил её, вытягивая руку.

— Во имя Матери Божьей.

— Молись за моего ребёнка.

— Будьте за него спокойны, — ответил бедняк. — Вчера…

— Ты что-нибудь знаешь? — спросила она живо.

— Я там был.

— Был? Говори.

— Я слышал, как они договаривались.

— Кто они?

— Какая-то, какая-то шляхта. Их было четверо. Я видел придворных, но это совсем не помогло.

— Эти люди? Ты знаешь их, может.