На мой взгляд, протекция эта была не просто сомнительной, а вовсе безнадежной: прежде всего мне казалось совершенно невероятным, что после всех произошедших катаклизмов дядя мог сохранить прежнюю влиятельность — если он и не был вовсе сметен революционной волной, то уж должность свою, скорее всего, потерял. Более того, даже если допустить хоть в теории, что он каким-то чудом остался при своих (что сделало бы, конечно, честь его изворотливости), то еще более невозможным мне представлялось, чтобы он стал предпринимать какие-то усилия ради полузабытой дочери своего бывшего компаньона, хоть и дальнего родственника. Доводы эти я, конечно, придержала при себе: гораздо лучше, чтобы Мамарина сама убедилась в тщете своих надежд, и мы бы спокойно отправились обратно.

В Петербурге, как и в Вологде, темнеет рано, и день уже клонился к вечеру, так что мы решили отложить визит к дяде на завтра: я только сходила поискать кого-нибудь из местной прислуги, чтобы раздобыть адресную книгу. Попавшийся мне в коридоре все тот же расторопный малый мигом мне ее предоставил. Затрепана и засалена она была до неприличия, но в переплете еще кое-как держалась; страницы тоже были почти все, хотя один из разделов — а именно «меблированные комнаты» — на всякий случай был изъят: вероятно, чтобы не вводить в соблазн постояльцев объявлениями конкурентов. Это был последний выпуск, изданный еще в 1916 году на следующий, 1917-й, недоброй памяти. Увидев стройные ряды реклам («Элегантные детские наряды мадам Зина», «Художественное ателье Идеал») и долгие вереницы людских имен, я еще раз задумалась о том демоне чудовищной разрушительной силы, которого русские общими усилиями извлекли из темных углов преисподней, где он отдыхал почти сто тридцать лет.

Любое сверхъестественное явление подразумевает вызывающий его ритуал. Индейцы в Южной Америке выбивают мальчику передний зуб, чтобы злые духи, видя его ущербность, им пренебрегали. Негритянка лепит из жира и грязи фигурку своей врагини, после чего втыкает в куклу иголки в надежде, что демоны, ведающие болезнями, с той же прытью вцепятся в ее оригинал. Кое-что в этом же роде умеем делать и мы — без всякой, естественно, крови и грязи. При этом индейцам и прочим невдомек, что вся их возня с предметами предметного мира — это по большей части ерунда, простое балаганное действие, предназначенное только для того, чтобы впечатлить профанов, а самое главное — то, что они при этом проговаривают (или хотя бы думают про себя). Для христианина это разделение очевидно: важна не бумага, на которой напечатан молитвослов, не дерево, из которого она сделана, не коленкор обложки, не свинец типографского набора, а только и единственно слова, которые произносит молящийся. Буквы, из которых они сложены, — что-то вроде шифра: ошибиться нельзя ни в одной, иначе пропадет та сверхъестественная сила, которая делает молитву молитвой. Это немного напоминает телефонный номер: если вы перепутаете одну цифру и будете просить барышню соединить вас с номером «11306» вместо «11406» — вы просто попадете не туда. Может, конечно, случиться, что тот, кто владеет номером «11306», для вас окажется более важным, и это само мироздание направляет вас в нужную сторону — но в случае с молитвой эти шансы, прямо сказать, невелики: скорее всего, ваше письмо, не попав к своему адресату, просто будет сожжено в качестве невостребованного во дворе почты.