Войти к ним в доверие было чрезвычайно трудно, почти невозможно, но знакомцу Викулина это удалось — и, несколько раз воспользовавшись их услугами, он, в свою очередь, сам получил право рекомендовать новых соискателей. Викулин собирался в ближайшие дни эту границу пересечь и настоятельно рекомендовал нам составить ему компанию.

Несмотря на сильный козырь в лице корыстолюбивых финнов, на этом пути нас, если бы мы согласились, подстерегали некоторые существенные трудности. Во-первых, не так-то просто было добраться до самой границы: поезда, бывшие дачные, еще иногда ходили, но в них бесчинствовали красные патрули, которые на этой линии не только отлавливали спекулянтов, но и пытались выявить (о, эти стихийные физиогномисты с наганами!) пассажиров со слишком благородной осанкой или интеллигентными лицами, подозревая их в стремлении нелегально покинуть большевистский рай. Их следовало обмануть, причем Викулин — не знаю, по совету своего знакомца или благодаря собственным умственным усилиям — придумал для этого целый маскарад. Мы должны были вырядиться в мещанскую одежду, причем изображать одну семью: одна из нас должна была сыграть роль молодой жены Викулина, а вторая — ее сестры; соответственно, Стейси доставалась роль викулинской дочери. Подразумевалось, что мы всей дружной семейкой ездили в Петроград, чтобы обменять на рынке продукты на что-нибудь нужное для хозяйства: отвезли, допустим, бочонок меда со своей пасеки и взамен приобрели ковер, который и транспортируем в семейное гнездо в Белоострове. Настоялись мы на базаре, пока ждали покупателя, потом спрыснули удачную сделку самогонкой, поплясали под гармошку и, стало быть, едем до дому. Реквизит, изображавший ковер, у нас уже имелся: как ни смешно, им была пресловутая картина, с которой бедолага так и не смог или не захотел расстаться, — с кровью сердца он извлек ее из роскошной рамы и закатал в трубочку, так что она действительно стала точь-в-точь похожа на ковер — главное, чтобы патрульные не захотели им полюбоваться.

Этим возможные трудности не исчерпывались: как раз в эти дни в Финляндии шла собственная братоубийственная война между югом (условными «красными», состоящими в тесных связях с новой петроградской властью) и севером, где держали оборону «белые» и где пребывало беглое правительство. К маю «красные» при участии немецких войск были в основном разгромлены — но среди условий, поставленных немцами, была депортация русских, в том числе новых эмигрантов, обратно в Совдепию, что для кое-кого из них означало смертный приговор. При этих обстоятельствах переходить границу казалось делом совершенно самоубийственным — стоило ли, рискуя жизнью, скрываться от красных, чтобы немцы немедленно выдали нас прямо им в лапы? Но приятель Викулина предусмотрел это, придумав остроумный ход: через какие-то свои таинственные связи он раздобыл чистые бланки паспортов Автономной Эстляндской губернии, в которые и собирался вписать наши имена. Сама Эстляндская губерния успела пробыть независимой несколько месяцев, после чего была поглощена Германией, но ее документы выглядели весьма убедительно и, как показало несколько уже произведенных проб, охотно принимались финской полицией.