— А что вы думаете, Елизавета Александровна? — спросила я Мамарину, которая тем временем вернулась, уложив дочь.

— Это о чем? — рассеянно отвечала она. Мне сразу захотелось ударить ее по голове супницей, которую я как раз домывала.

— О предложении Гавриила Степановича.

— Ах это… Ну я, право, не знаю. Вы заметили, как он смотрел на меня, когда был тут в последний раз?

— Нет, не заметила. А как?

— Ну как-то эдак… с поволокой. Как вы думаете, может быть, он немножечко влюблен в меня?

— И если так?

— Тогда, конечно, надо отправляться вместе с ним.

Таким образом, вопрос решился сам собой — и очень повезло, что мне удалось сэкономить на этом душевные силы, которые вскоре понадобились мне, когда между нами развернулась битва из-за багажа. По условиям предстоящей мимикрии мы никак не могли ехать с чемоданами, не говоря уже о шляпной картонке: хороши бы были подгулявшие мещанки с дорожными принадлежностями от Деринга. Сама я готова была пожертвовать всем собственным имуществом, кроме двух смен белья и заветных конвертов профессора Монахова, к которым после истории в лавке Клочкова стала испытывать куда большее почтение. Довольно много места занимала детская одежда — тут уже деваться было некуда. Но когда Мамарина с вернувшейся к ней томностью начала перебирать свои платья, вслух стеная о невозможности отдать их хорошей прачке, мне пришлось вмешаться.

— Это все, Елизавета Александровна, придется оставить до лучших времен.

— Но как же? Не могу же я ехать с одним платьем?

— Ну что значит не можете! Еще два года назад нам бы казалось немыслимым все то, с чем нам пришлось столкнуться, — и ведь справились же. Значит, и с этим справимся.

Но еще большее потрясение ожидало бедняжку, когда Викулин откуда-то приволок и торжествующе вывалил нам на стол раздобытый им узел с совершенно невообразимым тряпьем, предлагая, чтобы мы в него облачились. Как выяснилось, отыскал его все тот же тороватый комиссионер, который заведовал нашей переправкой через границу: кажется, он, не долго думая, сделал налет на ближайшую лавку старьевщика, похитив там два условно женских комплекта одежды. Признаться, из мелкой мстительности мне втайне было бы любопытно посмотреть, как будет выглядеть Мамарина со своими барскими повадками в этих лохмотьях, но человеколюбие взяло все-таки верх — не говоря уже о том, что и мне самой пришлось бы одеваться в нечто подобное. Поэтому я не стала сдерживать праведный гнев своей спутницы, которая, с отвращением тряся принесенными тряпками, сообщала Гавриилу Степановичу, какие муки она, Мамарина, готова принять ради того, чтобы не облачаться в этот «кромешный срам, которым побрезговала бы и самая затрапезная уличная девка» (откуда что взялось! — я и не подозревала, что она способна на такие риторические фиоритуры).