Кругом ходили, разговаривали, ели, перетаскивали с места на место узлы и тюки — и, главное, бесконечно курили, отчего у меня вскоре разболелась голова. Викулин сидел напряженный, явно что-то просчитывая в уме, Мамарина глядела за окошко, время от времени бросая на него томные взгляды, я читала Стейси книжку, купленную накануне.
Что-то такое было в этих стихах, что она, не понимая, может быть, вовсе ничего, притихла и только слушала, болтая ножками.
— Господи, что это вы читаете такое, — прервала вдруг меня Мамарина, оторвавшаяся от созерцания заоконного пейзажа. — Девочке потом кошмары будут сниться. Кстати, Гавриил Степанович, вы не знаете, что это за нарядные домики?
Мы действительно проезжали в этот момент россыпь небольших домишек, больше всего напоминавших бы английские
— Это мы где, в Парголове?
— Нет, — покачал головой Викулин, сразу, впрочем, вспомнивший свою роль, и торопливо добавил: — Не ведаю, голубушка.
— Это дом призрения душевнобольных, учрежденный Александром III, — проговорила я машинально — и, не успев докончить фразу, поймала на себе внимательный взгляд Викулина.
— А неплохо они там устроились, — восхищенно протянула Мамарина, разглядывая нарядные домики посреди идиллического пейзажа и казавшиеся небольшими фигурки, прогуливающиеся между них.
— Да, я кое-что про это слышал, — отвечал Викулин, по-прежнему смотря на меня. — Там неопасных сумасшедших отпускают одних гулять по территории и в церковь, причем доступ туда настолько свободный, что на большие праздники в больничную церковь набиваются дачники со всех окрестностей, и иногда даже не поймешь, кто тут пациент сумасшедшего дома, а кто снимает особняк по соседству за триста рублей. Но вообще это очень прогрессивная больница, там не бьют никого, в ледяную ванну не опускают, и вообще…
Рассказ его был прерван появлением патруля: двое вооруженных мужчин в шинелях без знаков различия молча шли по центральному проходу, вглядываясь в лица пассажиров. У наших лавок они остановились, и я почувствовала, как Викулин задержал дыхание, но заинтересовали их не мы, а наш сосед-южанин.
— Васи документи, — тонким шепелявым голосом проговорил один из патрульных.
Сосед, досадливо усмехнувшись, спрятал записную книжку и потянул из кармана сложенную вчетверо бумагу. Патрульный развернул ее, несколько секунд молча на нее смотрел и передал товарищу. Глаза того слегка расширились, и он чуть не с поклоном вернул ее незнакомцу. Тот снова ухмыльнулся, достал из другого кармана томик стихов, раскрыл его и уже не отрывался до самой конечной станции.