Стол, за которым я занималась этим ремеслом, стоял у самого окна в нашем флигеле в Моравской-Тршебове. Чехословацкое правительство пожертвовало для нужд русской гимназии стоявшие без толку и разрушавшиеся здания бывшего лагеря для русских военнопленных. Это был целый маленький городок: несколько двухэтажных бараков, в которых, собственно, не так давно содержались заключенные; они были переделаны в дортуары для учеников. Вокруг них в хаотическом порядке были расставлены бараки поменьше: прежде в них располагались хозяйственные службы, мастерские, казармы охраны и прочее — сейчас они вновь были перераспределены между теми, кто обеспечивал нормальную работу гимназии. В одном из зданий поселилась кухня, в другом — столовые, в третьем — амбулатория, в четвертом — баня и так далее: до известной степени нынешняя гимназия унаследовала бóльшую часть прежней лагерной структуры, разве что охраны у нас не было.

Дело в том, что отсюда совершенно некуда было бежать. Нельзя, конечно, сказать, что бараки наши располагались посередине глухого леса — совсем нет, до станции железной дороги было сорок минут неспешным шагом: дело было в другом. Эта часть Чехословакии была населена исключительно немцами, так что сама Моравска-Тршебова была совершенно неотличима от любого средненемецкого городка — те же вывески, те же заведения — и та же совершенно неискоренимая неприязнь к русским. Как и в большинстве стран Европы, обыватели никак не разделяли тех, кто захватил власть в России, и тех несчастных, которые вынуждены были бежать от их свирепого владычества. Особенно это касалось немцев, для которых свежи были еще впечатления недавней войны, в которой мы были непримиримыми врагами. На неостывшие еще чувства наложились и свежие обиды — отчего-то устройство гимназии именно в этом месте было воспринято местным населением с особенной враждебностью, так что наш директор Светозаров предостерегал не только воспитанников, но даже и взрослых сотрудников от того, чтобы те поодиночке выбирались в город.

Находились, конечно, и те, кто нарушал эти запреты: среди наших семи сотен гимназистов (мальчиков было значительно больше, примерно три четверти от числа воспитанников) были и совершеннейшие оторвы — неудивительно, учитывая что многим из них пришлось пережить. Так, например, двое гимназистов четвертого или пятого класса были задержаны на рынке при попытке сбыть казенное гимназическое белье: то ли было оно такого качества, что даже местные хозяйки на него не польстились, то ли блюстители порядка подоспели раньше, чем успела состояться негоция, но обоих наших злоумышленников привез местный полицейский чин на отчаянно тарахтящем и дымящем автомобиле. Случай этот был и остался из ряда вон выходящим: в основном же контакты с местным населением ограничивались закупкой у него продовольствия — как не без гордости сообщалось в гимназическом отчете (существуя в основном на пожертвования, дирекция весьма трепетно относилась к рапортам о расходовании средств), в гимназии ежемесячно съедалось шесть тонн картофеля, полторы тысячи яиц и выпивалось пять с лишним тысяч литров молока.