Когда волнение улеглось, Мартьяныч поднялся с лицом весьма недовольным:

– Присутствующий Яблочков, вы заслуживаете несомненного порицания, вместо того что философствовать, вы повторяете зады и пользуетесь дешевыми эффектами, вместо того чтобы подвинуть обсуждение вперед. Торопись, люди торопятся работать.

– Я не заслужил вашей суровости, первоприсутствующий, но вернемся к вопросу. Корнилов, расширяя понятие революции, принадлежит к числу тех людей, которые применяют слово “революция” всюду – где надо и не надо: революция в положении женщины, революция в деле приготовления духов и одеколона и тому подобное. Нет, нам такая революция не нужна.

– Вы забываете, что нам никакая революция не нужна, – поправил Мартьяныч.

– Когда мы говорим о революции, мы подразумеваем государственный переворот прежде всего, я думаю, что события пятого и семнадцатого года есть прежде всего государственный переворот.

– Правильно.

– Однако могут быть разные государственные перевороты, например, перевороты дворцовые, военные и тому подобное, которые не всегда можно называть революцией.

– Позвольте, – заговорил Корнилов, – вы чересчур снижаете понятие революции. Согласно принятой нами формуле, если дворцовые силы злые торжествуют над добрыми и производят переворот, то это и будет революция.

– Во дворцах злые силы не обитают, – поправил Мартьяныч.

– Ну, военный переворот.

– В войсках, разумеется, также.

– Ах нет, – запротестовал Корнилов, – войска могут быть нерегулярными, во дворцах могут жить самозванцы.

– Совершенно верно, но это не регулярные, самозванцы – это уже само по себе пахнет бунтом.

Все уже стояли, кто влез на стул, чтобы лучше видеть и кричать пронзительнее остальных. Обжорка была переполнена. Уже стол и еда только мешали присутствующим передвигаться, перебегать от группы к группе, стесняли свободу движений и спора. Удивительно было, что еще никто не охрип. Рваные, изнеможденные, в отрепьях, оставшихся от форм, или в отрепьях, подражающих обмундированиям, в подобиях фуражек, обернутых тряпками, чтобы напоминать об околышах (они уже научились сидеть и есть в шапках), с ногами, обернутыми до колен в красные или бывшие некогда красными тряпки, чтобы напоминать о форме полка, шедшего когда-то по колено в крови, немытые, нечесаные, нестриженные, сморкающие в кулак, запускающие пальцы в рот, чтобы извлечь остатки гнилья, плюющие на пол, харкающие, отдающие запахом пота, несчастные остатки, выплюнутые революцией прочь, с ног до головы живые свидетельства несомненного существования этой революции, кричали, надрывались, визжали и голосили в погоне за определением призрака, который, казалось, начал бы существовать только с той минуты, когда наконец сбытчики договорятся, какое к нему применить определение. Военные военного времени, да и вдобавок военные Белой армии (большинство из них были военными только по форме), они были из всех слоев и положений, и каждый привносил в философию свои замашки и навыки: бывшие студенты – логику, бывшие учителя – педагогику, бывшие юнкера относились с презрением к словесным тонкостям, одни настаивали на исторических подробностях, другие – на языковых. Какие только термины, какая только ученость не пускалась в ход. За часом проходил час, чад, дым войны и духота увеличивались, чахлые лица краснели, глотки не уставали реветь и мысли вертеться вокруг и около. Наконец Мартьяныч вносил предложение: “Революция есть искушение в виде разрушения правопорядка”, предлагая остановиться на этой формуле до завтрашнего дня. Но это вызывало новое ожесточение, так как слово “искушение” слишком пахло официальной церковью, а Яблочков и его приверженцы, колебавшиеся между свободными ложами и ложными свободами, видели в этом возврат к причинам погибели государства Российского.