Так надо ли удивляться, если Артур взирает на нее с наслаждением, если он следит, как вздымаются ее груди, крепко очерченные, словно наливные яблоки, если он примечает белизну ее тела, подобную свежевыпавшему снегу, и ее здоровую стать. Он поглощен этим настолько, что забывает о трапезе, краснеет и отворачивает лицо, из боязни выдать другим свои подспудные мысли. Между тем девица уговаривает его выпить:

– Возьмите кубок, молодой господин, – говорит она ему, – и прошу меня извинить, что я не величаю вас другим именем, ведь я его не знаю; но, пожалуйста, пейте и не скромничайте с кушаньями, с оружием-то вы не таковы. Уж это сразу было видно там, когда на вас смотрело пять тысяч с лишним человек, вовсе вам не знакомых.

Артур тогда промолвил, повернувшись к ней:

– Большое спасибо, милая сударыня, за вашу услугу! дай мне Бог сил и смелости, чтобы отплатить вам!

– Сир, – говорит она, – не вам вести такие речи. Вы совершили в двадцать раз больше, чем я смогу заслужить за всю свою жизнь, когда вырвали моего отца из вражьих рук.

Артур ничего не ответил, но она продолжает:

– И довершили еще, когда у ворот на предмостье убили того, кто спешил отца второй раз, и когда рисковали смертельно, чтобы снова посадить его на коня. Если бы не вы, он не вернулся бы в Кароэзу.

Так говорит Гвиневра; король Артур молчит, но берет кубок, осушает его и приглашает девицу сесть. Уже чересчур долго простояла она на коленях. Леодаган, ее отец, подошел, чтобы это прекратить. Когда скатерти были убраны, король Бан промолвил:

– Сир, я удивляюсь, как это вы, такой признанный мудрец, до сих пор не выдали замуж вашу дочь, красавицу и умницу, за какого-нибудь высокородного барона. Он помог бы вам вести войну и оберегать ваши владения. Ибо сдается мне, что других детей у вас нет, и вам пора подумать о том, что станет с этой землей после вашей кончины.

– Сир, – ответил Леодаган, – война, которую вот уже семь лет ведет со мною Рион, не дает мне поразмыслить об этом. Но могу сказать, что доведись мне знать простого башелье, храброго в бою, способного разделить со мною бремя войны, я охотно отдал бы за него свою дочь, коль скоро он ее пожелает, а заодно и мое наследство; и тут уж я не посмотрел бы ни на знатность, ни на богатство. И дай Бог, чтобы это был тот, кто у меня на уме! Ей достался бы в супруги молодой, красивый и отважный башелье, и, если я верно сужу, еще познатнее, чем она.

Услыхав от него такие речи, Мерлин и Бан заулыбались: они угадывали тайную мысль короля. Но они сменили разговор и повели речь о другом, отчего Леодаган решил, что они не намерены выслушивать его мечтания. А девица, не уступая в том отцу, чутко внимала знакам уважения и почтения, с которыми оба брата-короля и их рыцари обращались к Артуру. И потому она уже страстно желала, чтобы он был ее господином; и пусть же записано будет в истории, что из всех женщин Бретани Гвиневра была самой мудрой, как была она самой прекрасной, а вскоре и самой любимой.