– Я дрался за единую Россию, считаю, что правильно дрался. Я сел за стол с красными, чтобы опять же создать единую Россию. А вы? Вы убиваете Россию, убиваете российский народ. Вы снова развязали войну! Снова кровь, стоны, истязания. И передайте генералу Оою, что мы не признаём никакого другого правительства, кроме московского. Всё! Можете идти, мы вас не задерживаем, господин Такагояма. И эти апрельские дни, тоже передайте Оою, никогда не будут забыты нашим народом, потому что коварнее и злее ничего нельзя придумать: заманить в ловушку и убить! Можно разгромить армию, но нельзя убить народ. Вы слышите, что они кричат с улицы? Они проклинают вас.

Японцы лихорадочно пытались найти поддержку хотя бы части народа. Но увы! Это оказалось сделать труднее, чем разгромить русскую армию. Даже принципиальные сторонники монархизма, противники советской власти, отвергли притязания японцев.

Народ негодовал, народ требовал возвращения Временного правительства как правительства коалиционного, отражающего думы и чаяния народа. Японцам в своем одиночестве ничего не оставалось делать, как попытаться создать «русское правительство» из тех, кто скрывался в их штабах. Полились потоки лжи, мол, первыми на японские склады и управление напали красные.

Многие общественно-политические деятели были арестованы. Часть из них, которых считали самыми видными и опасными большевиками, уже расстреляны. Но часть спаслась. Ирония революции: вчера чехи были злейшими врагами коммунистов и левых эсеров, а сегодня в их штабе, на квартире доктора Гирса, скрывались Никитин, Пшеницын, Краковецкий[84], Панферов. И этот разношерстный букет переживал страшные часы обид, мук, смертельной тоски.

Пшеницын, с еще большей грустью в глазах, сказал:

– Плохие мы руководители, что не поверили своим командирам, которые нас предупреждали о готовящемся наступлении японцев. Помнишь, Никитин, что нам говорил бывший есаул в Спасске? То-то. Ленин то же говорил, но что ты ответил на предупреждение Ленина?

– Я ответил, что нам на месте виднее, чем Ленину из Кремля.

– Спасибо, ты остался, как всегда, честным и, как всегда, готов признать свои ошибки. А не много ли их у нас с вами?

– История рассудит.

– Зачем ждать суда истории? Мы ошиблись с чехами, сидели на ружьях, а сами оказались без ружей. А эта ошибка самая грубая. Нас предупреждали солдаты, нас оповещали офицеры, красные командиры, мы им отвечали: будьте дисциплинированны, не поддавайтесь на провокации. И они были дисциплинированны, потому что верили нам. А можно ли нам после всего верить? Что вы скажете, полковник Краковецкий, и вы, товарищ Панферов? – повернулся к молчавшим Пшеницын.