Епископ возмутился.

– Собственная кровь! Братья! Что же это? – воскликнул он. – Разве, когда нужно, не может идти брат против брата?

Он передёрнул плечами.

– Если бы я родного имел, – прибавил он, – и стоял у меня на пути…

Это вырвалось у него с таким фанатизмом, что Топорчик сделал шаг назад. Ксендз Павел изменил голос.

– Где они? Сколько их? – спросил он.

– Больше, чем нас будет…

– С силезцами? – спросил Павел.

– Дай Боже, чтобы те хотели биться, как мы, и с нами вместе, – добавил Жегота, – много они храбрости не имеют, наёмный народ. Уже нет иного спасения, – договорил он, – если сразу против них двинуться, завтра, не давая им окружить нас… Завтра мы должны идти в поле!

Нахмурившись, ксендз Павел подошёл к нему, угрожая.

– Молчи же со своими страхами, – шикнул он, – молчи.

Да, завтра нужно в поле, но не с глупой тревогой, что отбирает храбрость, но с той уверенностью, что победим. Мы должны!

Молчи!

Он развернулся, уже не глядя на него, и пошёл к князю.

С улыбкой на лице он опёрся на подлокотник его кресла, шепнул что-то и вывел его за собой.

Когда это пиршество ближе к вечеру закончилось, а прибывшие землевладельцы думали, что смогут там отдохнуть под опекой оборонительного опольского замка, в сумерках затрубили…

По всем полкам прошёл приказ.

– Завтра в поле!

Силезское подкрепление было ещё не готово, мигом послали собирать тех, кто стоял поблизости. Короткой июньской ночи должно было хватить, чтобы их привести.

Сам князь, Святослав, Рацибор были деятельными, но никто не был более деятельным, чем епископ Павел.