Магнат нахмурился, но, ударив рукой по сабле и выругавшись на своём языке, сказал:

– Один против всех? Ничего не сделает!

Так они разошлись.

Король, сломленный требованиями венгров, вынужденный трактовать о мире, опасался встречи наедине с Цезарини, оправданий и сожалений, которые не могли его обойти.

Когда после ухода панов, они вместе с ним вошли в ближайшую комнату, король был так смешан и унижен, что не смел глядеть на кардинала. Цезарини, который хорошо владел собой, в первый момент не показал ничего, кроме грустного смирения.

– Я падаю жертвой, – сказал он, – моей веры в венгров, но надеюсь, что сумею очиститься. Увы! Слишком опрометчиво, слишком поспешно я поручился, что мы выйдем в поле! Я уведомил об этом папу, герцога Бургундского, венецианцев и генуэзцев, которые спешат нам на помощь с флотами. Ужасное, позорное разочарование для меня, но я пожертвую его Богу! – добавил он покорно.

Король, проникнутый этой болью, старался его утешить.

– Ничего ещё не случилось, – сказал он, – ничего, может, не будет. Вы знаете мои чувства, знаете, что я готов… но…

Кардинал прервал, дав знак рукой, что может ему не говорить.

– Терпения… да, ваше величество, эту бурю нужно переждать, мы их не убедим. Сейчас мы молчим, смотрим, ждём.

Я стану жертвой, меня провозгласят лжецом и легкомысленным, но время это исправит, прояснит и очистит меня.

Кардинал сложил на груди обе руки, поднял глаза к небу, вздохнул и сделал такую гримасу, что казался настоящим мучеником.

Взволнованный король крепко обнял его.

Намеченная поездка в Шегедын не терпела задержки. Паны, опасаясь, как бы ей что-нибудь не помешало, сразу взялись за приготовления. Войскам дали приказ поспешно следовать к границе, двор приготовился к путешествию. Король сам просил Цезарини, чтобы не покидал его, кардинал также собирался его сопровождать. Польский двор, молодёжь, некоторые из панов, Грегор из Санока, декан Ласоцкий, все ехали за король.

В Шегедыне ждали венгры в очень большом количестве, все, которым было важно, чтобы мир действительно был заключён.

Это время, которое прошло с первых гонцов воеводы Семиградского до съезда в Шегедыне, кардинал использовал очень осторожно, но ловко. Публично он вовсе не выступал против трактатов. Когда его спрашивали, он только сожалел, что венгерские дела вынуждали к этому шагу, который мог быть в Европе, в мире сурово осуждён. Где заходил разговор о мире, начатый в присутствии более многочисленных свидетелей, Цезарини вовсе не принимал в нём участия. Покрывал себя многозначительным молчанием.