Судзивой, который держал его под стражей, не слишком на этом настаивал; знал его лучше и уже совсем его не опасался.

Хотя беспокойный пленник хотел бы что-нибудь предпринять, было не с кем, потому что все от него отступили, кроме верного Буська.

Жизнь в замке шла довольно грустно, однообразно, но для обленившегося князя, может быть, сносно… Он предпочитал её изгнанию в Буду, встрече с глазу на глаз с королём Людвиком и упрёкам, какие должен был сносить от него.

Он посылал требования королю, королеве-племяннице, всем знакомым, от посредничества которых чего-то ожидал, но в ответ получал только то, что Людвик готов был ему кое-что заплатить за Гневков, а отдать его решительно отказывался.

Вместо благодарности за это послушание и обещание, Белый питал в сердце ужасный гнев на короля и старую королеву Елизавету, приписывая ей, окружению и советникам то, что не хотели ему отдать Гневкова.

Он ещё раз, наверное, схватился бы за оружие, в котором не имел счастья, если бы у него была малейшая надежда, что кто-нибудь встанет рядом с ним. После первого опыта все отказывались, никто не хотел слушать.

Судзивой без стражи боялся его отпустить, поэтому прошло несколько дней, прежде чем ему так подобрали сопровождение, чтобы казалось дружиной, хотя в действительности было надзором. Белого хотели отвезти в Краков, где вновь старая королева развлекалась и, по-видимому, ждали короля. Там могла решиться его судьба, как он льстил себе ещё, возвращением ему Гневкова, а в действительности, согласно постановлению короля, новой милостыней за этот удел.

Краков был очень оживлён, потому что сколько бы раз старая Елизавета со своим двором не поселилась там или в другом месте, за ней плыла ленивая толпа юношей, певцов, льстецов, её молодых любимцев, весёлого народа, обязанностью которого было развлекать её и не дать ей ни на минуту омрачиться.

С утра она рьяно молилась и шла на богослужение, потом ни на минуту её одну оставлять не годилось, женщины, панычи, придворные, каморники, цитронисты, музыканты, танцоры и шуты менялись весь день и часть ночи. Не в состоянии плясать сама, она любила хоть смотреть на кружащуюся молодёжь.

В этой пустой толпе наглых любимцев королевы, которых боялись как огня, потому что, уверенные в безнаказанности, они ужасно поясничали и позволяли себе возмутительный произвол, поляков было меньше, чем венгров. Именно последние составляли любимейшее общество королевы.

Через этих фаворитов у неё всё можно было выхлопотать, без них даже дойти до неё никто не мог.

Не было в замке дня без песен и музыки, и без каких-нибудь беспорядков в городе, потому что венгры всегда здесь вели себя так, как в завоёванной стране. С жалобами на них невозможно было пробиться к королеве, а, пробившись, ничего нельзя было добиться.