– Пусть он о нём просит, – сказал он коротко, и вошёл в шатёр.

Так Бусько должен был возвращаться с мелочью. В дороге те, кто признали в нём слугу князя, немного показывали на него пальцем, он отказывался, шутя.

Стерегущий у дверки Дразга велел ему отворить её. Сам князь лежал внизу. Когда он шёл от ворот в его избу, его увидела Фрида, и была уже почти уверена, что князь снова что-то затеял, думая о сдаче. От этого её кровь возмущалась.

– Ни жить, ни умереть не умеет! – повторяла она себе, не находя себе места.

При виде Буськи Белый вскочил, велел ему подойти ближе, чтобы их не подслушали, и чутко навострил уши. На его лице не было видно возмущения – оно было почти безоблачным; он ничего не сказал. Положил палец на уста… и встал, чтобы пойти к Фриде. Она ждала его, может; он нашёл её нетерпеливо шагающей по каморке.

– Они нас голодом заморют! – сказал он, садясь.

– До этого ещё далеко, – выпалила женщина, – когда голод наступит, можно выйти с гарнизоном и пробиться.

Князь пожал плечами.

– В чистом поле наша горстка перед ними не устоит.

– Тогда нас перебьют и мы умрём по-рыцарски и достойно, – воскликнула Фрида.

Белый опустил голову.

– Но я надеюсь, что король отдаст мне Гневков, когда…

Он недокончил.

Фрида за него насмешливо бросила:

– Когда ты ему сдашься и согласишься на милостыню?.. Не думай, что он даст тебе хоть пядь земли… заплатит за неё… а в княжество не пустит!

Белый промолчал.

– Смерть от голода или от меча! – забормотал он. – Вот что осталось… я жить хочу!

– Хотя бы с кандалами на ногах? – спросила Бодчанка.

Не дав ответа, он вышел гневный.

В полдень у ворот затрубили, князь отправил одного из пленников с просьбой поговорить с Судзивоем. Но, сам однажды его предав, он сам боялся какого-нибудь нападения. Он хотел поговорить с ним на мосту у ворот, или за рвом, и чтобы были одни. Воевода ответил, что у него больше причин недоверять – хотел поговорить в поле перед лагерем. Белый боялся…