— Дочь моя, — сказала она Ноемии, — грехи твои перед Богом и людьми велики. Есть лишь одно средство для избежания заслуженного тобою двойного наказания — это чистосердечное раскаяние, которое может выразиться только в безусловной покорности.

Аббатиса, полагая, что ошеломила Ноемию этим первым ударом, не хотела дать ей время оправиться; она прибегла к своим сильнейшим аргументам, чтобы убедить её, но все доводы разбивались о физическую и моральную стойкость молодой девушки, смущавшую мысли и слова madre veneranda.

Она старалась внушить Ноемии, что та, как жидовка и как политическая преступница, поддерживавшая сношения с врагами государства со святотатственным намерением выдать им тайны католической религии и святого престола, подвергла себя страшному наказанию, от которого ничто не могло её избавить. Вслед за тем, как бы не давая опомниться сердцу, которое она хотела или тронуть, или запугать, прибавила, что если Ноемия согласится исполнить требуемое, то нет таких милостей, богатства, счастья, на которые она не могла бы рассчитывать, и в то же время с энтузиазмом описывала ей эти мирские блага.

Возбуждая себя собственными словами, искушённая женщина воскликнула с притворной нежностью:

— Дочь моя, зачем так долго противиться голосу Бога, призывающего тебя не для того, чтобы заставить выстрадать заслуженное наказание, а для того, чтобы на земле испытать небесное блаженство, предназначенное для его избранных!

Madre veneranda была не в духе, невозмутимое спокойствие, ироническая улыбка и пренебрежительная неподвижность молодой еврейки смущали её; она не находила слов для выражения своих мыслей, кроме общих банальных фраз, не имеющих влияния на возвышенные души, которые можно потрясти лишь могущественным впечатлением.

Она умолкла; молчание еврейки и её холодная, правильная, точно из античного мрамора высеченная красота смущали её; на минуту казалась она побеждённой, затем вдруг выпрямилась. Казалось, какой-то внутренний огонь оживил её.

— Дочь Израиля, — воскликнула она, — ты, которую я должна бы ненавидеть, я хочу спасти тебя! Иди в свою келью, прочти это письмо, адресованное тебе; через час, когда ты окончишь чтение и подумаешь, мы снова увидимся; я скажу тебе, как это письмо попало в мои руки, а ты в свою очередь сообщишь мне своё решение.

Ноемия, взяв письмо, протянутое ей настоятельницей, быстро вышла и вернулась в свою келью, не замечая недоброжелательных взглядов, которыми снова награждали её на пути подруги по заточению. Она запёрлась. Сильно было её смущение; какое-то время она со страхом смотрела на письмо, точно предчувствуя, что в нём заключается решение её будущности; потом под влиянием невольного порыва она быстро развернула письмо, на котором вместо адреса было написано: