Лоренцо радостно засмеялся, сияя глазами и возбужденно стуча по одеялу.

– Я сам его опубликую. Брошу в лицо всему миру. Вот увидишь, мы обхитрим идиотов-цензоров.

– Если ты и вправду этого хочешь, так и сделаем.

Фрида вспомнила его предыдущую книгу, которую запретили и сожгли – тысячу одиннадцать экземпляров публично казнили в Лондоне. Это была сокрушительная, печальная новость. Но они не могли терять время. У Фриды порой появлялось чувство, что это его последняя работа, последний великий роман.

– Плевать на цензоров! Пусть эти проклятые пуритане меня проклинают. Пусть взвоют. Только, ради бога, не показывай этот роман своей матери.

– Она не увидит этой книги, обещаю.

– Я переплету его в бумагу тутового цвета. И сам нарисую феникса для обложки, да, черного феникса.

Он выпрямился, и его глаза сверкнули павлиньей синевой.

– Давай бросим небольшую бомбу в кринолин всемирного лицемерия!

– Если мы не сможем найти машинистку, как мы его издадим?

– Я знаю одну типографию во Флоренции. Там никто не умеет читать, тем более по-английски. А продажей займусь сам.

В голосе Лоренцо звучали уверенность и вызов. Уловив его настроение, Фрида взволнованно захлопала в ладоши, и серебряные браслеты заскользили вверх и вниз по ее рукам, ослепляя блеском. Лоренцо вновь откинулся на изголовье, сотрясаясь от удушливого кашля и бессильно хлопая себя костлявыми руками по груди.

– Давай пить чай, – решительно сказала она. – А потом прочтешь мне новую главу «Леди Ч.», и мы вспомним все хорошее, а его было немало.

Поставив на поднос красный эмалированный чайник и две щербленые чашки с треснутыми блюдцами, Фрида услышала с улицы веселые голоса, и у нее екнуло сердце. Фрида вытянула шею. Да, Барби с Эльзой вернулись из Флоренции: под мышками зажаты покупки, завернутые в коричневую бумагу, на новых шляпах развеваются желтые ленты.

Она потянулась к верхней полке, где хранила свой лучший фарфор: чайный сервиз с золотой каймой, расписанный жимолостью, взяла две чашки с блюдцами и поставила на поднос. Посмотрев на разнокалиберную посуду, с трещинами, переливающуюся, с золотыми ободками, она впервые за долгое время ощутила настоящее удовольствие. Каждая чашка представляла какую-то грань ее самой. Несмотря ни на что, эти растерзанные кусочки ее личности ловили свет, сияли золотом, вились и расцветали, словно полевые цветы.

Фрида подумала, что всю свою жизнь долго и упорно боролась за право быть собой. Уехала из Меца, чтобы найти себя, а вместо этого превратилась в миссис Уикли, снежный цветок Эрнеста. Обрела себя с Отто и вновь потеряла, превратившись в миссис Лоуренс, в целую галерею вымышленных героинь, палимпсестов, родившихся в воображении Лоренцо. И скоро обнаружила, что, потеряв детей, осталась без жизненно важной части себя. И что такое она сама?