– И что?

– Значит, кое-что все-таки хочешь сохранить в своей собственности.

– Разумеется, но меня возмущает мысль о том, что над этой самой собственностью надо трястись.

Калеб провел ее в дом, и она стояла в темноте, пока он не зажег керосиновую лампу, потом еще одну, осветив низкую черную печку, кресло-качалку, койку, медвежью шкуру на полу, рога на стенах.

– Сними ботинки, ладно?

Внутри все было тщательно, идеально прибрано. Одно одеяло на койке аккуратно застилало тонкий матрас, другое сложено в ногах. На полке над раковиной стояла небольшая стопка тарелок. Калеб приладил ружье на сошку, где Мэриен заметила еще три, поблескивающие прикладами и стволами.

– Ты сам ставил дом?

Калеб разлил виски по кружкам и одну дал ей.

– Да. Но купил доски для крыши и потолка. Садись сюда.

Он указал на кресло и принялся разводить огонь в печи. Когда сел на койку, их колени почти соприкоснулись.

– У тебя очень чисто.

– Мне хватило бардака в жизни с Джильдой.

– В детстве ты был таким буйным. А теперь только посмотри – метешь пол и складываешь одеяла. Все на своем месте.

– Все буйство теперь за стенами. На своем месте.

– У тебя есть девушка, Калеб?

– А что, я не могу содержать хижину в чистоте без женщины?

– Я о другом. Просто подумала, с тех пор как мы прекратили…

Ей не пришлось заканчивать фразу. Они ни разу не поднимали тему. Она всегда являлось фигурой умолчания.

Калеб откинулся к стене, скрестив ноги.

– Девушки есть. Девушки нет.