Он тихо выдохнул мне в шею.

– Беатрис.

И его губы снова накрыли мои – жадно, с глубокой и жгучей потребностью.

Тогда я поняла, что не стану оглядываться назад. Не стану смотреть вперед.

Ведь есть только сейчас. Есть только стянутая с горящей кожи промокшая одежда и скрип кровати, на которую он сел и резким движением притянул меня к себе на колени. Есть только сейчас, только его грудь, прижатая к моей, и мои пальцы, перебирающие его влажные волосы, и он, целующий мою шею и грудь, прижимающий меня так близко, что я едва могла дышать.

Он издал тихий стон, когда я поерзала на нем.

– Не уезжай. – В этих словах было все: беспомощность, мольба, молитва.

– Поехали со мной, – пробормотала я в его волосы. – В Куэрнаваку. Оставь это все позади.

Андрес поднял голову и посмотрел на меня.

Все это.

На одно короткое мгновение его взгляд проскользнул за меня, туда, где висел крест. Вспышка беспокойства промелькнула на его лице. Он вернул свое внимание ко мне, но в его голосе теперь была слышна паника:

– Я не могу сейчас думать об этом. Не могу.

– Ш-ш-ш. – Я обхватила его лицо ладонями и погладила пальцами щеки. Мне хотелось запомнить ощущение его щетины на своих ладонях. Форму его приоткрытых губ. Темные ресницы, обрамляющие глаза, во взгляде которых читалось абсолютное доверие. Такая открытая и глубокая тоска, что от этого защемило в груди.

Не оглядываться назад. Не смотреть вперед.

– Тогда не думай. – Я приблизила свое лицо к его. – Просто будь со мной сейчас, – выдохнула я ему в губы. – Будь.

34

34

Следующим утром Палома с Хосе Мендосой помогли мне уложить сундуки в экипаж. Мендоса неловко мял в руках свою шляпу, пока мы с Паломой обнимались, обе в слезах, и обещали писать друг другу.