Ох, трудное время, смутное, лихое! Одно ясно Авраамию: не для того родилась на свет его умная голова прирожденного властителя, философа, ритора и любомудра, чтобы безвременно погибнуть.

Авраамий Палицын может сохранить свою голову, если сумеет ходить по земле «аки барс», проползать «аки змея» и ворковать «аки голубь сизокрылой».

Вошел румяный келейник и сказал, что Иван Зубов спрашивает, готово ли, наконец, письмо.

— Тамо еще двое тяглецов троицких дожидают тебя, отче, — напомнил келейник. — Уж который раз приходют… Пустить?

Ах, да, да… вот еще — народ, тяглецы, холопи, посадские. Их со счетов никак не скинешь, как самое землю. Прогонят поляков от стен монастыря — и доведется считать каждого тяглеца. Да и полезно келарю Палицыну создать для себя славу «доброго пастыря, хранящего малое стадо свое».

— Отпущу Ивана Зубова, опосля зови мужиков, — приказал келарь.

Вошел Иван Зубов. Келарь вручил ему письмо, милостиво обнял и отпустил с миром.

Ивана Зубова за дверью келарских покоев встретили два голоса, полных презрения:

— Погань, переметчик проклятой, польской блюдолиз, пес продажной!

Как ни боек был поп Иван, а и его пробрало: завертелся бесом и выскочил, как ошпаренный.

Увидев Шилова и Слоту, Авраамий размашисто и щедро благословил их и сказал:

— Ну, братие, завтра поутру к царю пойдем.

Гонцы радостно пали ему в ноги.

На рассвете оба помылись в бане и часу в десятом, когда московские колокола уже отзванивали обедню, отправились с Авраамием в Кремль.

«…Каждую ночь в Москве их водили сотнями, как агнцев на заклание, ставили в ряд и убивали дубиною по голове, словно быков, и тела спускали под лед…» Исаак Масса. «Краткое известие о Московии».

«…Каждую ночь в Москве их водили сотнями, как агнцев на заклание, ставили в ряд и убивали дубиною по голове, словно быков, и тела спускали под лед…»

Царь Василий Иванович Шуйский сидел в одном из малых покоев дворца.

Поднявшись с колен, Никон Шилов сначала изумился незнакомой диковинке — стеклина в медной оправе, в которой он, как в тумане, увидел свое отражение, потом пришел в себя и поглядел на друга. Слота в это время с удивлением смотрел на часы, которые висели на стене в дубовом резном коробе. Вдруг распахнулась дверца, оттуда выскочила деревянная птица, горласто прокуковала десять раз и скрылась за дверцей.

— Хи… хи… хи! — весело расхохотался царь. Кафтан из голубой объяри, казалось, струился вокруг его небольшого щуплого тела. Тряся реденькой, выцветшей бороденкой и щуря подслеповатые желтые глазки, царь спросил с тем же мелким смешком: