17

17

Эх, куда занесло Главную квартиру! Добро бы в Чернигов или, на худой конец, в Стародуб, а то — в Погар. Истинно погар, горелое место, щель тараканья. Правду сказал Филька — три двора, одна труба, из подворотни дым валит.

Забудь, дипломат Куракин, европские разносолы, хрусткие простыни голландского полотна, вощеные наборные полы, сладостные звуки менуэта, гросфатера! Повинуйся гласу труб воинских!

Спрячь, Филька, подальше, посыпь порошком от моли парадные жюстакоры — бархатный, красный, темно-серый с позументом, камзолы золоченый и посеребренный, да красно-песочого цвета!

Вынь из короба душегрейку да завойки, сиречь мех к сапогам, — вон как похолодало! Держи наготове инструмент рудометный — кровь пускать в случае болезни!

Развесь по хате, для освеженья, римские и гамбуржские бархаты! Нельзя же являться из заграничного вояжа без подарков. Поставь в сухое место чоколату и смотри, чтобы не растащили! Десять фунтов в мешке да лепешечки…

С багажом в убогой лачуге тесно. Строение перекошенное, дырявое. Чем обороняться от сквозняков? Хоть палатку сооружай посреди жилья, из обновок…

— Припоздали вы, князь, — сказал поручик-семеновец, определивший приезжего на квартиру. — В поповском доме стал фельдмаршал, в дьяконском — Александр Данилыч.

— А его величество?

— Пока не видели его… С седла не слазит… Прискачет, так к его светлости, к кому же еще…

— В полку что?

— Где там полк? Больше половины выбито… Не поспели вы к делу, господин полуполковник.

Явный, дерзкий укор сквозил в голосе квартирьера. Мальчишка, а смеет судить старшего.

— Ружья раскалились, голой рукой не возьмешь… Жаль, самого Карла не достали…

До Бориса дошло еще в дороге — виктория знатная, у Лесной разгромлен корпус Левенгаупта, захвачен весь обоз, двигавшийся к Карлу, к главным силам шведов. Продовольствие саксонское давно у них съедено, армия голодает, и оттого потеря обоза чувствительна особенно. И все же исхода борьбы баталия не решила, бой окончательный, увы, еще впереди.

Поручик рассказывал с гонором, топорщил едва пробившиеся усы, и Борис оборвал:

— Не сидел и я без дела.

Однако ему ли, молокососу, обязан давать отчет посол его величества?

Канцлер Головкин поселился у шинкаря. Ведя Куракина в светелку, малый угодливо изгибался, усердно сипел расплющенным носом и чем-то напомнил венецианского кабатчика-прощелыгу.