— Человек воспитанный, а чихает, не прикрывшись, над столом, — отозвался Борис невпопад.

Глаза намозолил в Вене этот назойливый барон, шнырявший по Хофбургу. Красноносый от вечного насморка, рано полысевший. Носился вперевалку, задевая шпагой о косяки, о людей, вбирал в себя слухи, точно губка воду.

С ликованием, выпятив жирную грудь, объявил Куракину — сколачивает он, барон Урбих, альянс цесаря с Пруссией и с Ганновером против шведа. Кто поручил? Никто, сие есть собственное его изобретение. Ему будто бы царское величество, приняв на службу, дал картбланш, сиречь полную свободу действий.

— Будто дал? — вскинул брови канцлер. — Сомнительно. Так… Уведомить нас почел излишним?

— Я первый узнал. Думаю, худо ли, против шведа… Барон и мне мозги затуманил. Потом разобрался… От нас побольше получить да поменьше вручить — вот он, альянс, на поверку-то… Интерес тут цесарский — от нас требуется сорок тысяч солдат, усмирять венгров. Бывало, иезуит запрашивал эти сорок тысяч, а теперь Урбих. Кому он служит? В Ганновере я разведал доподлинно — шведа берутся из Польши вытеснить, не дальше. Очистить трон для Августа. А Курляндия, Санктпитербурх — то алеатов Урбиховых не заботит. Чуешь? Ясно же, и англичанам сей альянс нравится. Остаток войны, стало быть, на нас. Московия пускай одна добивает Карла, коли осилит.

— Авось не осилит, — Головкин желчно усмехнулся. — Да чей он, Урбих? Датский вроде…

— Родом датский. А слуга тому, кто приманить сумеет. У них, у шляхты европской, в обычае… От датского двора был посланником, за интриги отставлен. Втерся ко двору вольфенбюттельскому. Прогнали и оттуда. Нашел нас, добрых. Пропел нам хвалу, напел себе жалованье.

— На похлебку из черепах, — выговорил канцлер. — Тьфу, мерзость!

— Суп духовитый.

— Постой, а своего короля? Тоже продает, холуй датский?

— Данию в альянс не зовет. Немецким потентатам она ни к чему. Опасаются, вдруг датское войско войдет к ним воевать шведа и не выйдет. Конфузная, Григорий Иваныч, ситуация. Мы-то желаем датского короля снова привлечь в союз. А барон Урбих, наш доверенный, строит препятствия. Коришпонденция наша с Копенгагеном перехвачена, Ганновер и Берлин оттого в тревоге.

Головкин закашлялся. Во дворе палили кур, в светлицу струился дым.

— Точно как в политике, — засмеялся Куракин. — За стеной кушанье готовят, а нам глаза ест. Гони Урбиха, гони в шею, Григорий Иваныч!

— Царю бы обсказать сперва…

— Гони! — повторил Куракин твердо. — Прекрати паскудство!

— Твоя правда, Иваныч! Ну, змеиная душа! Неужто разложил тебе все шитье без стыда?