— Итак, ваше высочество, — сказал барон громко, — я сообщу курляндцам о вашем скором прибытии.

— Скором? — встрепенулся герцог.

Дидерикс выругал себя, — зря он сболтнул насчет чумы. Узкая белая рука герцога шарит по столу среди бумаг, находит пакет с крупицами сургуча, украшенный шеренгой черных прусских орлов.

— Я напишу из Берлина… Король желает меня видеть, так что пока, вы понимаете… Одним словом, вы будете извещены, барон. Что еще для меня?

Правда или нет, — царь сватает герцогу свою племянницу.

Но маркиз Сен-Поль, сенаторы — все просили не распространять этот слух.

— Ничего? Тогда я вас не держу. Постойте! Скажите там… Молебны… молебны во всех кирках… Чума — это ужасно.

— Ужасно, — кивнул барон, вставая.

— Надо молиться.

— Совершенно верно, ваше высочество, — произнес барон сухо и поклонился, резко притопнув.

«Сен-Поль, безбожник Сен-Поль посмеялся бы, — подумал герцог. — Но что еще советовать? Монарх — не врач. К тому же медицина беспомощна. А вера способна совершать чудеса. Каков барон! Добро пожаловать, ваше высочество, у нас чума… До чего назойливы эти курляндцы! Жили без герцога, поживут еще».

Ехать надо, конечно…

Утром он не смог влезть в карету, — лакеи внесли его.

Целую неделю, вплоть до Берлина, он изнывал от тряски, от болей в желудке, от головокружения. Опять нарушил предписание лекаря — избегать крепких напитков, как злейшего яда.

Столица дяди Фридриха дохнула зимним холодом. Ветер нес снежную пыль. Липовая аллея, ведущая к городу, сбросила всю листву. Вереница экипажей въезжала медленно. Шлагбаум надсадно скрипел, вахмистр, собирающий плату, пробовал каждую монету чуть ли не на зуб.

Зверски тянуло в постель, согреться под одеялом, уснуть. Но на башне дворца плескался королевский штандарт. Герцог завидел его издали, и нетерпение перебороло усталость.

Пришлось долго ждать в вестибюле, слушать отрывистую берлинскую речь, перезвон шпор, топот гвардейских ботфортов. Какие-то военные подозрительно оглядывали его, будто самозванца. Когда он поднимался по лестнице, огромный важный генерал, шагавший сверху, едва не сбил его с ног.

Дядя Фридрих — постаревший, толстый, в халате до пят — раскинул пухлые руки.

— Мальчик мой… Черт подери, настоящий мужчина! Сколько лет ты не был у меня? Три года, четыре?

Обнял и повел, выспрашивая, дыша в ухо: