В зале горят свечи, лучистый осенний день заслонен зеркалами, вставленными в окна. Борису все видится как бы в сером, вязком тумане. Издали мелькнула кривая усмешка Василия Долгорукова, — не он ли, завистник, змеиная душа, исхитрился, лишил места? Алексей и Шарлотта — за малым столом, на помосте, под балдахином — тонули в тумане совершенно.

К блюдам Борис едва притрагивался, в танцах не участвовал. Событие сохранилось в памяти отрывочно. Брюс показал другу поджарого немца, сутулого, в большом, мелко завитом парике и сказал, что это Лейбниц. Ученый беседовал с царем, затем попал в круг любопытных.

— Я приехал, — донеслось до Куракина, — чтобы познакомиться с его царским величеством.

Бориса представили Екатерине, — он говорил политесы, вскидывая глаза, царица возвышалась над ним мощно, громадой обильных, жарких телес, распиравших платье.

— Она сильнее любого мужика, — рассказал Меншиков. — Только царю уступит. Он ей свой жезл дал, на спор… «Удержишь, Катеринушка, вытянутой рукой?» Все чуть не попадали…

Меншиков тараторил, искал, чем приободрить князя. Иногда скороговорка неслась где-то мимо слуха. Неспроста удостоил вниманием… Причина — изразцы, дорогое голландское изделие. Дались же они… Верно, себе урвать задумал… Лапы у Алексашки, слыхать, загребущие. Выпросил именье в Польше, у союзного магната, вызвал царский гнев. Ништо ему, как с гуся вода…

Бойкость светлейшего, беспечный тон, белки глаз в непрерывном движении тяготили Куракина. От музыки, от шарканья ног по паркету разболелась голова. Пляшут, что им тут до Алексея?

А Меншиков не унимался:

— Немочка с коготками… Расцарапает морду Фроське… Куранты там, в заграницах, не гласят про нее? Слава те господи, не разнюхали еще! Кто? Дворовая девка Никифора Вяземского, учителя. Да, грешен твой Алеша-святоша.

И, понизив голос до шепота:

— Дай бог веку Петру Алексеичу. Не повезло ему с сыном, чужой он, чужой.

— Пуще бы не озлобился…

— Ночь покажет… Вот отведут их в спальню… Ночь, она умнее дня бывает…

Обронил смешок, подмигнул.

— Не поможет немка, — вздохнул Борис. — Раньше бы… Раньше бы внушали государю. Алексея попы пестовали, ровно подкидыша. Боялись мы… Боялись в семейные дела мешаться.

Невелик был толк от наставников, — Гюйсена взяли поздно. Еще меньше — от шалой московской кумпании. А в Дрездене кто опекал царевича? Из фамилии Трубецких послали глупейшего.

— Я князь Трубецкой. Ш-ш-ш! Никому, заклинаю вас!..

Одна и та же шутка, на весь вечер, каждому. Уже третий раз потчует ею Бориса.

К Алексею Борис не подошел, — расстояние в десяток шагов стало неодолимо. Преградой возникло чувство вины перед племянником, растравленное гипохондрией и меланхолией. Шарлотта, та кивнула, удостоила беседы. Сказала, что царь с ней и с дедушкой ласков, что этот замок для нее почти родной и что люди кругом оказались вполне приличные.