— А коли Алексей, — спохватилась Марья, недослушав — Тоже не похвалит. Слугу царицы порешили. Ой, господи!

— Тихо ты! — и Авраам притопнул. — Не суйся прежде времени! Кто порешил, тот скажет. Не нам с тобой… На дыбе заговорит, как начнут ломать. Молчи пока! Слышишь?

— Федьку окаянного на дыбу, — отозвалась княгиня и хрустнула пальцами.

— Экой порох! Плесну вот…

Навалился на стол, приподнял кувшин с квасом — узкогорлый, татарский, — покачал над столом, сердясь притворно.

— Враг в доме, Абрам Федорыч.

Будь он холоп, Губастов, — забила бы его, заперла бы в штрафной избе, заморила. Вольный он, вольный, наглая образина… Не Федька ныне, а Федор Андреевич. Вишь как! Сам дьявол надоумил супруга дать ему свободу да поставить управляющим. Обидеть не смей, прогнать не смей! Шныряет везде глазищами…

— Довольно, Федор Андреич, — бормотала княгиня, сплетая пальцы. — Нагулялся на воле…

— Право, окачу!

Лопухин замахнулся кувшином, и голос его окреп, отяжелел, ибо хруст пальцев был ему несносен.

— А с деревнями-то, батюшка… Враз настрочит князю, ирод губастый. Да не по-нашему…

— Черт их унесет, что ли, деревни! — рассердился Лопухин. — Обожди, говорю! Торопыга разбежался, да в яму… Без меня ничего не делай! Себя накажешь, поняла ты?

— Ты-то не выдашь меня?

Боярин встал.

— Уж коли так… Мне не веришь? Тогда я тут не нужен. Вовсе не нужен.

Уйдет, бросит одну… И пускай… Наконец выпала оказия избавиться от губастого, от соглядатая. Отправить его на дыбу, потом кончить с деревнями. У дочери не отнимут, поди…

Но Лопухин высился громадой, и взгляд его давил на плечи, пригибал к земле. А за ним — почудилось, возникло старое боярство, надвинулось молча, осуждающе.

— Прости, милостивец, — выговорила, запинаясь. — Дура я… Прости неразумные мои речи…

14

14