13

13

В Москве, возле куракинских палат, работные люди чистили заброшенный колодец.

Окованная железом бадья вытащила на свет, вместе с землей и мусором, человеческие кости, лоскутья одежды и нательный крест на полусгнившей веревке.

Федора Губастова в ту пору в Москве не было, — объезжал вотчины, гонял мужиков на покос. Да и мог ли он помешать? Раньше надлежало глядеть, Вериги с юрода снял, а крест в темноте не заметил.

Напрасно из года в год хоронил юрода, сыпал в колодец все бросовое. Воскрес юрод, царицын гонец. Воистину воскрес для многих, причастных к тайному делу особ.

Княгиня Марья отблагодарила работных людей штофом вина, а потом показала находку Аврааму Лопухину, который надзор за именьем не прекратил и захаживал нередко. Про гонца, забитого насмерть караульщиками, княгиня слыхом не слыхала. Зато боярин о пропавшей цифирной грамоте знал. И с кем она отослана — тоже осведомлен. А крест непростой, чеканный, должно — выделки монастырской. Лопухину пало на ум проверить. И точно — изготовлен во Владимире, при Рождественском монастыре.

Теперь обрели имя сокрытые в колодце останки. Не иначе — Феоктист, беглый лампадник.

— Ты помалкивай пока! — сказал княгине Лопухин. — Сгоряча не пори!

Сидели в саду, угощались холодной бужениной с хреном, ягодным квасом, холодным же. Звенели, кружили слепни.

Вот нечаянная радость, вот управа на Куракина! На нечестивца, изменившего боярству…

— Наболтаешь лишнего — язык отрежут. Шуточки, что ли? Слово и дело государя… Вопрос только — какого государя? А?

Уже не раз облетало Белокаменную известие — век Петра на исходе, царь занедужил крепко, не выживет. Радостное ожидание загоралось в родовых хоромах. Не сегодня-завтра встречать на царство Алексея Петровича. Отпраздновать восшествие его на трон в кремлевском дворце, понеже Москва снова станет градом стольным, столичным. Питербурху — обещает царевич — быть пусту.

Замешкается Петр на этом свете — спровадят. Есть умысел, есть надежные офицеры в войске…

Княгине открывать следует не все. Ей Лопухин отмеривает слова скупо.

— Я Борису зла не хочу. Я не укажу на него… А за других не поручусь.

— Как же быть-то?

— Раскинь карты! Спроси у них!

Вогнал в смущенье, до озноба довел в жаркий день, и потешается. А сейчас наклонился над осой, вцепившейся в кусок мяса.

— Ишь свирепая животина! Ведь тащит, тащит… Уродилась бы с корову — вот бы страху!