Княгиня взмолилась:

— Что же будет-то, милостивец? Разоренье нам… Не этот царь, так Алексей — кругом мы виноваты. Верно ведь? Посоветуй, батюшка!

— Кругом, кругом, — согласился Лопухин добродушно, наблюдая за осой.

Стало быть, поняла верно, Лопухин говорит, — царица наряжала юрода к нему либо, на крайний случай, к Куракину. Колодец — вот он, рядом… Юрод не сам туда прыгнул. Лопухин божится, до него письмо не дошло. Не врет, поди… Говорит, — в Преображенском приказе подозрение пало на Куракина.

— Ты вспомни, княгиня! Бориска при тебе не обмолвился? Намека не бросил?

— Нет же, ей-богу!

— И от меня сховал. И от царевича… Тебя не было дома, ты с попом своим нежилась. Так, кажись?

— Ой, грешно тебе! Тьфу!

— Ладно, я мужа с женой не поссорю. Нет у меня злобы.

А княгиня закрыла лицо ладонями — будто горит оно. Отняла, обнажила спокойную белизну. Ничуть не застыдилась. Лопухин сам бы позарился, да уж больно костлява, локоть что шило…

— А муженек твой уж точно дома сидел. С Федькой, с фаворитом своим…

Оса между тем оторвала волокно от ломтя буженины и, гудя с натугой, надсадно, улетела. Боярин проследовал за ней восхищенным взглядом.

— Авраам Федорыч, я что надумала… Деревни из моего приданого запишу на дочь. Катерине в приданое, значит… Отца разорят, так ее-то авось не тронут. Не тронут же, батюшка?

— Вона! — подивился Лопухин и выдавил смешок. — Деревни бережешь. А мужа не жаль?

— Му-уж… Ему девки голые прислуживают, немки. Без меня сладко.

— Он из всех послов набольший, твой муж, — произнес Лопухин наставительно. — Скоро андреевскую ленту выслужит, если бог позволит. Да, матушка… Позволит ли?

— Так писать деревни?

— Твое хозяйство. Спора нет, если они здесь порешили юрода… И письмо взяли… И «слово и дело» не сказали…

Лопухин бубнил нехотя, прикрыв глаза, словно разомлел от кушанья.

— Петр Алексеич поблажки не даст. Генерал ты, амбашадур или кто — не помилует. Деревни… Впрочем, не к спеху… Сколько Катерине? Мала еще, не доросла до свадьбы.