— Ступай! — сказала. — Жена скучает, поди.

Управляющий с супругою бездетны. Она его винит — наше, мол, поповское семя плодовитое. Ты порочный, тебя галанцы обкурили, опоили. Оттого с женой несогласие. Попрекает она и тем, что не радеет о прибытке, как другие управители в именьях, — те вон кубышки набивают ефимками, торговлю в Москве заводят, через доверенных людей. Попова дочь завидущая.

— Не за вора ты вышла, — отбивается Федор. — За честного воина.

— Навоевал много. Целковый на цепке — вся цена тебе, стратигу.

— Этого ты не касайся, — взрывается Федор. — Не трожь поганым своим языком.

Из всех передряг вынес он заветный целковый, царскую награду за азовское сидение.

Пусты, тоскливы для азовца куракинские палаты. Единственно Харитина — кормилица князя-боярина — порадует душевным словом.

Она и объявила страшную новость.

— Попритчилось княгине. Опять бес вселился, что ли? Говорит, ты убивец, прикончил кого-то. Слугу царицы, коли я не ослышалась.

Дрожью пронзило от шепота старухи. Ожгло, кнутом хлестнуло.

— С чего она взяла?

Едва повиновались онемевшие губы. И ласка в серых глазах старухи погасла.

— Неужто правда, Федя?

Спросила властно, приподнявшись на постели. А кругом, на стенах каморки, лампады будто вспыхнули и лики озарились и повторили настойчиво:

— Неужто правда?

А старуха заплакала — подумала, должно быть, что неспроста он замолчал испуганно, вина за ним есть. И Федор клялся, успокаивал, все еще томясь неведением. Откуда беда, как прознали про гулящего? Могло ли статься, что колодец выдал тайну? Азовец видел, — дворовые таскают из него воду для скотины. Все колодцы московские велено управить — для пожарной надобности. Дошла очередь и до этого. Что ж, кости гулящего копальщики бессомненно нашли. Федор не тревожился. Мало ли костей исторгают лопаты в колодцах, в ямах помойных, — имен не отроют.

Нет, оказывается, не только кости отыскались. Крест того человека, редкой чеканки…

Тут вытребовала Харитина все насчет давнего происшествия и сама передала все, что подслушала, болеючи за судьбу Феденьки, своего любимца. Крест попал к княгине, а теперь, надо полагать, у Лопухина.

— Погубят они тебя, родной. И князиньке худо. Тебе первому отвечать. Ушел бы ты, а?

Лампады пылали, всю каморку обегал огонь, будто шнур горел, протянутый к бочке с порохом.