— Шведы, слыхать, жалуются, — говорит Борис. — Им, вишь, мелочь достается, головастики.

У женок свой табель — начинают обход с русского посла, затем идут к английскому, а шведа навещают в последнюю очередь.

Пускай жрут головастиков. Так и надо. Сыну посол объясняет — простой народ в высокой политике несведущ, а русского Питера запомнил. Питера, трудившегося на верфи, необыкновенного монарха в холщовых рабочих штанах.

Карл тянул республику себе вослед, грозил, улещал. В Санктпитербурхе опасались — вдруг она окажется во враждебном лагере. Петр однажды, в трудную минуту, запросил Куракина, не захотят ли Генеральные Штаты «вступить в концерт», двинуть военные корабли против Швеции.

Посол не спрятал свое мнение, возразил царю, доказывая, что Голландия невоюющая нужнее. Нейтралитет ее надежен, так как она «через многие пробы видела, что от замешания в войнах она, здешняя республика, наконец при мирных трактатах больше себе ничего не получала, как ненависть и злобу, а прибыток остается в руках Англии».

В отношениях держав, — считает посол, — все зависит в конечном итоге от прибытка или убытка. Иной своенравный монарх пренебрегает государственной пользой, но рано или поздно поплатится за это.

И сына поучает посол:

— Нейтральством купечество живится. Спытай-ка Брандта, Гоутмана?

— Из-за чего же воюют, тять?

— Мало ли… Один от жадности, другой по нужде.

— А римские императоры…

Сын мотает головой, будто стряхивает нечто прилипшее к волосам. Это признак умственного напряжения. Не скучно ли считать барыш? Александра прельщает величие, могущество. В старых пророчествах сказано: третьей Римской империей станет Россия, а четвертой не бывать.

— Ишь ты… Карлу тоже пророчили… Почитай-ка вот про лягушку, книга презанятная — басни Лафонтена. Гордецам скудоумным не в бровь, а в глаз. Лягушка пыжилась, надувалась — и лопнула от непомерного тщеславия. Жестокость римских императоров люди проклинают, а ты… Художества древних, они и поныне почитаемы.

Спорят, разбирая почту. Александр нетерпеливо рвет тугие конверты, рушит печати.

— Тебе в хлеву обитать, — сетует посол беззлобно.

Державные орлы, львы, единороги, небрежно раскрошенные, хрустят под войлочными туфлями Бориса. Если письмо не цифирное, сын читает вслух.

Из дома пишут — хлеба сколь возможно продано, деньги же из оброка — тысяча двести рублей — князю отчислены. Составлено рукой писца в княгининой конторе, подписано Губастовым. Позднее Борис узнает — сбежал Федор. Лопухин решил о сем событии не извещать, почерк подделал. Свалить набольшего посла, царского любимца, Мышелова, не просто — ударить надо внезапно, без упрежденья.