Где стены имеют уши, так это в Гааге. Множество ушей. И, верно, не одна пара — английская.

Шатонеф честь отдал, угостил обедом московита. Разносолов — букет благоухающий, дюжина соусов. Что ты ешь в таком обильном аккомпанементе — не расчухаешь. А предложения царя в Париж отосланы, скорым ответом француз не обнадежил.

И снова сошлись за обедом, в доме куракинском. Кушанья на манер русский. Пирога с визигой гость выкушал малость, квас только пригубил, зато поросенок под хреном восхитил гурмана. Обсасывая кожицу, слизывая жир, разглагольствовал:

— Вы поразили нас, мой принц. Вы, вы — русские… Россия встала, как Феникс из пепла.

— Мы не горели, — усмехнулся Борис.

— Да, да, простите, к слову пришлось. Знаете, один господин, не стоит называть его… Сильно возмущался в ассамблее. Что нужно царю? Неужели ему мало места? Владея половиной Азии, для чего устремился на запад? Мог бы и столицу свою основать где-либо в Сибири.

— Спасибо господину, — отозвался Борис. — Надоумил… У испанцев в Новом Свете сколько земли приобретено, однако трон из Мадрида не переносят же. А там, за океаном, горницы золотом набиты. Может, послушают того господина умного?.. Нет, граф, наш дом в Европе.

— Однако есть ученые, — произнес Шатонеф осторожно, — почитающие русских народом азиатским.

— С чего взяли? Где начало нашего государства — в Азии разве? Где Киев, Новгород, первые наши столицы?

— Я в вашей истории несведущ, — и граф поднял руки. — Передаю с чужих слов.

— Судите сами, от кого мы просвещение приняли? Не от татар же — от греков.

— Казните меня! — засмеялся Шатонеф. — Казните за невежество, дорогой принц!

Посол не хотел, однако, свести разговор к шутке.

— В Сибирь нас отпихнуть желают, — распалился Борис. — Нет уж… Коли история нас в Европу определила, не обессудьте! Конечно, для вас, французов, мы в новинку. Новый Тамерлан чудится, спать не дает. Спросите пруссаков — они тоже боялись, да вот, привыкли.

— Спрашивать излишне, — сказал Шатонеф, помолчав. — Слышишь со всех сторон… Всякое говорят, мой принц, всякое. Например, насчет одного происшествия в Данциге. Царь будто бы застал в порту шведские суда, нагруженные зерном. И поступил с купцами, продавшими хлеб, весьма сурово. Правда это?

Ох, до чего тянуло сказать — неправда! Вся ассамблея гудит — русский суверен, рассердившись, наложил контрибуцию на чужих подданных. Опровергать сей факт бесполезно, реноме государя ложью не возвысишь, а делу, начатому с французом, повредишь.

Доверие, доверие взаимное паче всего в сем деле необходимо. И посол ответил: