— Я благодарен вам, мой принц, за любезную новость. Я передам его королевскому высочеству соображения царского величества…

Многословие Шатонефа несносно. Ох, трудно с ним! Вельможа среднего ума, избалованный, всю жизнь гревшийся в лучах «короля-солнца». Доводы простые, практические, воспринимает туго. Покойный Людовик решал за него, вкладывал в рот готовое, — разжуй и проглоти! Радеть о пользе для государства маркиз не приучен. Превыше всего — воля короля, святая его воля.

— Его королевское высочество до сих пор не был осведомлен о добром расположении царского величества.

«И не хотел знать, — вставил Куракин про себя. — Кто мы были для Людовика? Дикари в звериных шкурах».

— Регента смутит отдаленность вашей страны…

Наконец-то обошелся без титула! Царский посол возразил, — Россия приблизилась к Франции. Расстояние до новой столицы почти такое же, как до Стокгольма.

— Помилосердствуйте! — и голос Шатонефа звучит умоляюще. — Может ли Франция покинуть старого, испытанного друга? Наши родители, давшие слово в Вестфалии…

— Прошло полвека с лишним, — поспешил сказать Куракин, дабы отвлечь от погружения в прошлое. — Шведы поделились с вами в Германии, забрав себе львиную долю. Вы получили Эльзас и шведскую гарантию. Кто теперь поддержит вас, если император снова двинет свою армию на запад? Император, ваш извечный противник…

— Боже нас упаси от войны, мой принц!

— Присоединяюсь к вам… Царь и не мыслит навлечь на вас войну. Речь может идти единственно о союзе оборонительном.

— Боюсь, и это не соблазнит регента.

— Оборонительный союз, субсидии, — таковы условия с нашей стороны. И разумеется, отказ Франции от всякой помощи шведам. Недавно дали Карлу шестьсот тысяч экю. Вы поступили, простите меня…

Опрометчиво, — вот что висело на языке. Слишком резко…

— Здешние купцы говорят — гнилое дерево подпираете. Скажите регенту — ваше золото в руках Карла пропало. В наших оно могло бы послужить ко всеобщей прибыли. К умиротворению Европы.

Посол увлекся. Наговорил слишком много, голова Шатонефа всего не вместит. Не усвоит сразу громадность царского плана. Шутка ли, крутой ведь поворот — от Швеции к России!

— Прошу вас не забыть, граф… В тех же надеждах на Францию пребывают Пруссия и Польша.

Московит колол орехи, легким щелчком посылал ядра по скатерти к гостю. Шатонеф упускал их, взмахивал руками бестолково. Рывком, опершись на оба подлокотника, встал, — заломило поясницу. Ушел подавленный и, как показалось Борису, испуганный.

«Не выдержал, — сказал себе Борис. — Спасается бегством».

На другой день в ассамблее младший Куракин застал Шатонефа в смятении. Суетился, обтирал лоб, затискивал в угол то прусского посла, то поляка. Проверял, должно, доподлинно ли царь с ними «в концерте». Зоркий «Цензор» обратил внимание на эти хлопоты. В очередном номере описал шахматную партию, где король — разуметь надо, шведский — оказался один на поле, брошенный всеми фигурами. И по сему случаю филозофствовал на нескольких страницах о дружбе и верности, в тонах, впрочем, нейтральных.