А нам какой барыш?

Александр — тот просиял, узнав о прожекте. Для него все просто, по младости лет.

— Худо ли, тять! Скинуть Георга…

— Поди-ка, скинь! Бодлива Гишпания, бодлива, — рога даст ли бог — вот вопрос!

— Да и француз не крепок.

— Да уж покрепче гишпанца. Герцогша, что ли, свалит орлеанца? Дюбуа хитер, накроет ее как пить дать. Вот увидишь, засадит ее в Бастилию, вместе с рыцарями потешными.

Сколько раз надо внушать — суверен не всесилен. Король гишпанский жаден, а королевство у него слабое. Оттого и шныряют агенты Альберони по всей Европе, ищут союзников.

— Силятся и нас втянуть. Барон Герц давно рыщет. Уж теперь явно, в чьей упряжке скачет. Сулит помирить нас со шведами, а за это изволь дать войско Якову, против Георга.

— Ты обещай, тять. Авось замирит нас…

— Ладно, не учи! — бросил Борис и рассмеялся. Парень не глуп, постигает дипломатию.

Александр не унялся.

— Пускай замирит сперва. А там посмотрим…

— На то и глаза… Однако различать надо — где расчет здравый, а где авантюра. Понял? Якова били и будут бить.

Однако, случается, — из праха крупицу злата извлекают же. Вдруг все-таки подвернется оказия приблизить мир. Потому-то Петр Алексеич и милостив с бароном Герцем, не гонит сего пройдоху, лезущего в посредники.

Приказывает царское величество не упускать и Якова из поля зрения. Что ж, разумно. Кстати, Сен-Поль обещал писать и впредь. В Авиньоне, при Якове он теперь нужнее, чем в Со. За герцогшей есть кому наблюдать. Думать надлежит, как докладывать царю насчет Альберониевых машинаций. Так, чтобы не возникало у царского величества излишних надежд.

Отсюда ведь виднее…

Прудок дипломатический, именуемый Гаагой, замутится еще больше — из-за претендента.

— Нам с тобой, Санька, глядеть в оба.

Сын остепенился, пыл его к купчихе охладили в Роттердаме батавские искусницы. Но слава гуляки, повесы галантного к нему уже пристала, и дезавуировать сие реноме посол не склонен. Александр посещает ассамблеи, таверны, водится с молодыми кавалерами из посольств, а они менее сдержанны, чем их начальники.

Куракин слушал, ждал. И вот уже всколыхнула гаагский прудок затея Альберони.