Приехал Герц.

— Пристал ко мне как улитка, — сообщил Шатонеф. — Он не был у вас? Будете иметь удовольствие. Его идефикс — сепаратный мир между Швецией и Россией. Я готов заранее поздравить вас, но вряд ли на этого миниатюрного политика следует полагаться. Он упрашивал меня быть посредником. Но официальных полномочий из Стокгольма у него нет.

Барон не замедлил явиться. Все тот же моложавый, юркий коротышка. Уморительно щеголяет военной выправкой, тонет в ботфортах. Котенок в сапогах… Маленький человечек, втершийся в большие дела, как сказал Петр Алексеич про голштинского министра, продавшего шпагу и хитрость Карлу.

Да нет, не улитка, скорее, клещ… Битый час уверял, что Карл бесконечно уважает царя, жаждет мира, согласен на уступки. Что никогда не позволял себе называть царя и его славных воинов варварами. Что мирить возьмется Франция.

— Посреднику благожелательному, — сказал Куракин, — мы рады, хотя вообще его царское величество посредников не ищет, ибо опирается на свои силы.

Человечек разговорился, туманно погрозил Георгу, сеятелю розни, — претендент-де оружия не сложил. Напротив, вооружен, как никогда. Пророчил неминуемое ослабление Англии, — ведь корона достанется Якову только английская, Ганновер отпадет.

«Отпадет на поживу Карлу, — подумал Куракин. — Тут и есть его профит. Один Ганновер против Швеции не выстоит».

— Ваш суверен, — заметил царский посол, избегая титуловать врага, — видимо, ставит целью вернуть владения в Германии.

— Утрата этих провинций, — ответил Герц, помявшись, — поистине крайне чувствительна.

«Ты и Голштинию свою запродашь», — произнес Куракин мысленно.

Барончик крутил усы, похлопывал себя по голенищам, пряча смущение. Маневр разгадан. Альберони не назван, но Герц по его нотам поет. Ослабить Англию, создать империю франко-испанскую и спасти от разгрома шведскую. Сохранить ее за счет Германии и за счет России, ибо вряд ли Карл, столь обнадеженный новым альянсом, будет уступчив.

Руки чесались указать барону от ворот поворот. Разумно ли, однако, отказаться от сего соприкосновения с Карлом? Царь бранит маленького интригана, но ухо приклоняет.

Герц хлопнул по голенищу громко, решительно. Ну как выхватит грамоту Карла! Сего не случилось. Барон вскочил. Кушать не стал, — нет и минуты свободной.

— Ускакал в Париж, — сказал на другой день Шатонеф. — Привезет приказ регента, навяжет-таки мне роль миротворца.

Вольтер скажет о нем — «невозможно ни больше изворачиваться, ни больше приспосабливаться, ни играть больше ролей, чем этот добровольный посредник».

В ассамблее имя Альберони произносилось редко, но он витал незримо в клубах табачного дыма, над пасьянсом, над домино, над шахматными досками. Гишпанский посол Беретти Ланди, высокий, тощий, туго обтянутый черным камзолом, огорчал любопытных суровым молчанием.