Пока длилось чтение, Арескин сидел пришибленный в ожидании приговора.

— Эка, разрубил гордиев узел! — произнес посол и разгладил на колене бумагу. — Малейший шаг, и конец… Какие астры советовали тебе? Ладно, беды я не нахожу. Атаманы твои, думать надо, не болтливы.

— Тебе каюсь, Борис Иваныч. Я ночами маюсь, подушку кусаю. Возьми, ради бога, избавь, поступай, как совесть велит.

Взял бумагу у посла, подал обратно. Трепетал листок, тыкаясь в грудь, назойливо. Борис отстранил, произнес с укором:

— На меня возлагаешь? Царю бы отдал лучше. Боязно?

— Врать не хочу, боюсь, — кивнул медик. — А коли скажешь… отдам Петру Алексеичу.

Глаза молили о снисхождении.

— Вылетело — не поймаешь, — сказал посол, и глаза Арескина просветлели, застыли озерками голубизны. — Спасибо, что упредил хоть… Бери цидулку свою и уничтожь!

— Тогда уж при тебе…

Кинул бумагу в камин, спалил. Опять помянул беса, толкнувшего на безрассудство.

— Зря ты про нечистого, — возразил посол.

Дух побуждал благородный, дух Марии Стюарт, обитающий среди шотландцев. Возникло азовское сидение, шатер генерала Гордона, славного рыцаря, портрет несчастной королевы, погибшей на плахе. Погубленной высокомерием, коварством — духами подлинно нечистыми.

— Я ведь знаю тебя. Кабы ты из корысти… Уж не пожалел бы, слово даю. Не заступник корыстных, грех не приму за них. Отведал бы ты палочного угощенья.

Медик между тем приходил в себя. Разглядывал камин, покрытый изразцами, — художник изобразил на них синей краской голландские каналы и мельницы, рыбацких женок с корзинами, рыбаков в воскресной одежде — в широких распузыренных штанах и коротких курточках.

— У Меншикова тоже… Видел бы, Борис Иваныч, чертог в Питербурхе! Королевский, не губернаторский… У царя что в сравненье — домишко! Недостроен еще, а раскинулся на бережку. Громадина! У тебя печка в изразцах — у него спальня вся… Обожает Александр Данилыч это голлландское изделье.

— Заказ был от царя, — сказал посол удивленно. — Что ж, для милого дружка…

— Точно, Борис Иваныч. Засыпан милостями. Раздобрел, саблей не взмахнет уж, подагра въелась. Шут царский зубоскалил, — купи, говорит, слона Данилычу, низко ему на лошади.

Он словно ребенок, простосердечный доктор. То чуть не в слезы, то в смех… Наконец, вспомнил первую свою обязанность, спросил, нет ли жалоб на здоровье.

— Чирьи полопались, — сказал посол. — Ухо заложило, надуло, должно… Не одна хворь, так другая.

Осмотрел лекарь, ощупал всего, обнаружил еще бледность десен, вздутие живота и вялость кровообращения. Нацарапал дюжину рецептов и отбыл.