Дюбуа не мог не вставить слово.

— Сир, не заставляйте меня защищать честь правящей фамилии Франции.

— Излишне, аббат. Я имею в виду ваших священников, Ведь мы для них еретики. Вот вам факт — епископ Несмон снабжает Якова деньгами.

— Знали бы вы этого пастыря! — воскликнул Дюбуа, решив отшутиться. — Женщины избегают исповедоваться у него, он их щиплет. А выйдет к прихожанам — мечет громы. Ему сказали однажды: Христос был милостив к блуднице. Знаете, что сморозил епископ? Напрасно, напрасно, я бы ее…

— Такие полусумасшедшие паписты, — усмехнулся Стенхоп, — порода ядовитейшая.

— Блаженны нищие духом, — вздохнул Дюбуа.

— Господа, — Георг поднял бокал, — выпьем за претендента! Мне жаль его. Я недавно сказал одной даме: грешно сердиться на несчастных.

Король обвел присутствующих долгим взглядом, — изречение предназначалось для потомства.

После обеда Дюбуа беседовал с королем и министрами, получил подарки. Регенту докладывал:

— В Лондоне боятся претендента, как черт молитвы. Надо уступить, и договор у нас в кармане. От царя держитесь подальше, иначе вы мне испортите весь компот.

Филипп был не в духе. Надоел до умопомрачения шведский посол, просил ускорить выплату субсидии. В казне денег в обрез. А герцог присмотрел бриллиант необычайного свечения…

В Париже аукнется, в Гааге откликнется. Шатонеф сказал царскому послу:

— Вы правы. Наше золото летит в прорву.

Зима заявила о себе ночью — паутинками льда. Небо фаянсовой белизны к полудню медленно голубело. Борис выпил кваса, застуженного в подвале, занедужил горлом и слег. Поднял курьер из Амстердама.

— Его царское величество…

Наконец-то… Собрался за час, к бумагам на столах, на поставцах, на полках едва прикоснулся, — самое важное в голове. Понятно, Гаага с ее политесами царя удручает, в Амстердаме он у самого моря, у кораблей, у верфи, где, бывало, плотничал. Верно, обнял старых друзей — Гоутмана, Брандта.

Застал царя лежащим. И возле него Арескина. Свалила жестокая лихорадка. Доктор сделал знак остерегающий, — не след, мол, тревожить. Но царь поднял голову, подозвал. В мерцании свечей змеились спутанные волосы на лбу, рдели щеки, красные от жара.

— Подойди, Мышелов! Много наловил? Хвастай!

— Нечем хвастать, Петр Алексеич, — сказал Борис. — Орлеанский дюк увертлив, никак не закогтить.

— Встану вот… Сам поеду к дюку. Надо в Париже побывать. Катя моя тоже не была. И ты ведь не был.