Город Намюр достохвально укреплен, в чем русский суверен воочию удостоверился. Газета «Меркюр» по этому поводу писала:

«Во время осмотра царь сделал замечания столь разумные, что они сделали бы честь самым опытным инженерам».

Но явилось и огорчение. Петр на пути в Париж предложил купцу Жану Стефано быть консулом России в Остенде, для учреждения прямой торговли с балтийскими портами. Оказалось, Вена согласия не дает.

Теперь добра оттуда не жди…

Еще весной нагрянул в Вену капитан гвардии Александр Румянцев с царским повелением — вывезти Алексея. В Хофбурге отпирались, — знатный русский в столице не проживает. Гвардеец отыскал след, добрался до Тироля. К царевичу пробиться не удалось. Сановники, припертые к стене, отговаривались:

— Император даровал не протекцию, а защиту от опасностей. Император не разжигает злобу сына к отцу, а прилагает старания погасить ссору.

Петр выслушал эти оправдания в Спа из уст Румянцева. Капитан присовокупил, что царевич действительно настроен злобно, ругает царицу, Меншикова. Делит ложе с метрессой — чухонской девкой Ефросиньей, которую взял с собой из Санктпитербурха под видом пажа.

— Все дивятся, царевич от нее на шаг не отходит, а что за сласть? Ростом великая, дюжая, толстогубая, волосом рыжая. Крепостная Афанасьева, приятеля его…

Тут капитан осекся, слово о низком звании Ефросиньи напрасно слетело с языка. А дивиться он мог и тому, что Алексей странным образом, враждуя с отцом, подражает ему. Прежде — кумпанией своей, чем-то сходной с царским всепьянейшим собором, теперь — выбором подруги из простонародья.

Шли в Спа и донесения из России, добавляли к рассказу Румянцева многое. Поведение близких к царевичу людей подозрительно, его настроили бежать, вокруг него, очевидно, заговор.

Между тем посол Куракин ждал депеши от царя, бумаг для выезда к цесарю.

— Не выдаст мне Алексея, тебя пошлю добывать, — говорил Петр в Париже. — У тебя коготок цепок.

Шафиров соглашался, — да, дипломат для сего самый пригодный. Сумеет, поди, выхватить беглеца деликатно, не доводя отношений с Веной до раздора.

Борис в душе жалел племянника и порицал. Поступок безумный, позорный… Гнев царя на него и на ближних обрушится страшный, и поделом. За собой вины Борис не ведал ни малейшей, худший недруг и тот не замешает его, — ведь со дня свадьбы не встречался с Алексеем. А тело юрода, брошенное в колодец, давно сгнило.

Но депеши от царя нет и нет…

Наступала горькая для Бориса пора. Потомок найдет в архиве Куракина очень мало свидетельств о ней и поверит предположению, что почти все, связанное с делом Алексея, сожжено. Но краткая запись в «Ведении о главах в Гистории» под пунктом 281 красноречива: