Императрица между тем заперлась в кабинете, вновь прочла донесение Панина о «дивах» и все к нему бумаги и велела вызвать с бала Орловых и гетмана. Она им сообщила весть о кровавой, как она метко назвала её, «шлиссельбургской нелепе».

— Страшное, бесчеловечное дело, — сказала она, — и тем досаднее, что принц уже почти совсем согласился постричься в монахи! Опомниться не могу, и трудно будет рассеять превратные толки злых, враждующих нам языков. А что хуже — этот позорящий нас злодей был, очевидно, не без пособников. Я вспоминаю, что перед моим выездом одна бедная женщина нашла на улице потерянное письмо, где указывали на некое соглашение, грозились меня убить…

— Кто ж пособники? — спросил, вспыхнув, гетман. — Надеюсь, не земляки Мировича.

— Дашкову называют — верить дико.

Орловы переглянулись.

— В арестованных документах три руки, — продолжала, просматривая бумаги, императрица. — Манифест мелкого почерка, письмо от имени покойного принца к Корсакову — крупного, а указ — средней руки. Первые два — положим, Мировича и Ушакова… но кто ж писал третий документ?

— Тайный розыск, с пристрастьем! верёвка и пуля развяжут всякий язык, — сказал, сдвинув брови, Алексей Орлов. — Многие тузы объявились бы… в хомут бы его и на дыбу, допытались бы, с кем совещался… Да и солдаты — без подговора свыше не пошли бы за ним…

— Не розыск и не пытка, всенародный суд, без скрытности, вот что решаю, — возразила императрица. — Дело столь важное не может остаться в секрете, — а особенно, когда около сотни человек в нём с оружием участвовали… Строгое, без послаблений и всякой жалюзи, следствие, а по возврате в столицу — подробный, для всего света, откровенный манифест… Пусть узнают истинный образ несчастного фантома, для коего содеяно это безумное покушение.

Екатерина возвратилась в Петербург в конце июля. Манифест о шлиссельбургской катастрофе явился семнадцатого августа. Верховный суд над Мировичем был объявлен из членов сената, синода, президентов коллегий, генералитета и особ первых трёх классов. Преступника содержали в Петропавловской крепости. Слухи о ходе суда проникали в город и волновали всё общество.

Стало известно, что член суда, сенатор Неплюев, требовал арестовать и привлечь, как указано, «без жалюзи» к допросу до сорока лиц, большей частью из высшего круга столицы. Разнеслась весть и о выходке другого члена присутствия, барона Черкасова. Когда собрание, тридцать первого августа, выслушав первый личный допрос Мировича, решило его сковать и, содержа под караулом, приступить к сочинению сентенции, Черкасов встал с места.