— Да здравствует и святится память истинного нашего государя… мученика Иоанна Третьего Антоновича! — крикнул вдруг безумно смело Мирович.

— Пусти, я сам, сам! — кричал он, порываясь. — Без повязки, я офицер… Да здравствует… невинный… мученик…

Барабаны, прогремев, смолкли.

Мирович увидел, что и он вдруг страшно успокоился. Его придерживали. Ещё раз тусклым, испуганным зрачком взглянув на мёртвенно стихшую толпу, он подался к плахе, ещё хотел что-то сказать, гордо выпрямился, с благоговейной твёрдостью взглянул на крест ближней церкви и вдруг, сильно нажимаемый кем-то и мысленно повторяя: «Господи, да что ж это? Насилие? Меня куда-то тянут?», — склонился на плаху. «Вот, вот… шум, кажется, верховой… скачут…»

Подъехала к войску придворная карета. Из её окна направилась на эшафот чья-то подзорная трубка. После говорили, что это была, из любопытства везде поспевавшая, Дашкова.

С площади и с моста было ясно видно, как большой, сверкающий топор вдруг поднялся над плахой и с глухим хрустом опустился туда, где лежал Мирович, в гаснувшем взоре которого в это мгновение вдруг завертелось всё окружающее, фронт солдат перекосился на крышу домов, уличный фонарный столб очутился на шпиле колокольни, опрокинутая церковь падала, с ужасающей быстротой, во что-то страшное, бездонное…

Палач за русые, длинные волосы поднял отрубленную, бледную, окровавленную голову казнённого…

Площадь ахнула. От содрогания толпы покачнулся мост на канаве и рухнули его перила. Громче всех раздался вопль девушки, без памяти упавшей на руки обезумевшей от горя старухи и невысокого, растерянного помещика, в гороховом кафтане и с украинским выговором.

— Ко мне, Настасья Филатовна, — шептал стоявший здесь Яков Евстафьич Данилевский, — у меня тут и квартирка неподалёку; не смял бы вас с нею народ…

— Да, — рассказывал щеголеватый и длинноногий преображенец, идя от места казни с измайловцем, — непостижимо, Николай Иваныч, фельдъегерь-то… Опоздал ведь всего на пять минут. Показался, слышно, от Тучкова моста, когда всё уже было кончено.

— И ты этому веришь?

— Как не верить! — ответил Державин. — К Алексею Орлову, доподлинно сказывают, вчера ещё был прислан указ о помиловании; не сверили часов, ну — и ошиблись.

— Юноша ты мой, юноша! — сказал, посмотрев на него, Новиков. — Да Орлов-то сделал ли по воле государыни? Поживёшь, увидишь… А теперь зайдём-ка хоть в Колтовскую да отслужим по убиенному рабу Божию, Василию, панихиду… Ведь то, что пытался сделать этот несчастный, освободить принца, сделали другие — хоть бы Орловы, освободившие Екатерину… разница лишь в том, что те успели, а он — нет… идём.