За спиной послышались шаги больших мягких лап, когда я встала, чтобы выйти из кухни. Остановившись на пороге, я увидела, как он жует свою еду. Щеки у него ввалились, куски пищи выпячивалась под кожей, пока он не проглатывал их.

Сколько ему осталось? Год? Два? Пять?

Так продолжаться не может.

Бриккен тоже все видела.

– Мозг, Кора! – шептала она мне, когда он не слышал. – Его мозг сдался, а мозг – это он сам.

Потирая руки одна о другую, как будто от холода, она заговорила еще тише.

– Остальное – просто корабль, много килограммов мяса, призванного нести и защитить тот мозг, который и есть наше «я».

«За всем, что мы делаем, стоит мозг», – прошептал в тишине мой собственный мозг.

По мозгу на человека. Все по справедливости.

Никто не стал бы так горевать, если бы мой мозг сдался.

Я прислонилась к дверному косяку, чтобы сохранить опору под ногами. Небо за окном никак не могло определиться, каким оно хочет быть – синим, серым или неопределенно-темным. В любую минуту мог хлынуть ливень. Такое не в нашей власти. В нашей власти жизнь или смерть, но не дождь.

Ливень так и не хлынул.

С кажым днем Руар становился все более сгорбленным и отсутствующим. Теперь он сделался почти таким же потрепанным, как и его брюки. Тюк вещей. Ничего больше. Его глаза напоминали перегоревшие лампочки. Слова и буквы менялись местами, не желали складываться. Наши с Бриккен голоса тоже стали подыскивать слова, звучать нерешительно, немногословно, тоном, каким обращаются к ребенку. В конце концов мы все почти что замолчали. Даже глаза Руара уже ничего не говорили. Злая тайна заключается в том, что человек может полностью исчезнуть или стать другим или стать никем. Время идет, как ни поворачивай стрелки. Под конец его уже совсем не было, только одежда, висящая на сгорбленном теле. Просто удивительно, что он по-прежнему находил дорогу к поляне, где стояло строение из досок с изношенной шкурой, а оттуда домой.

В один прекрасный день он уже не мог сказать, какой сегодня день, не помнил, что банан – это фрукт. Однажды он громко произнес какое-то неприличное слово, и по его лицу я увидела – он уже не понимает, чего нельзя говорить. Ложь грязно-белого цвета стремилась к беззащитной жертве. Ведь я обещала ему, ощущала даже некую избранность. И он сам меня попросил. А теперь я избегала подходить к нему близко. Вернее, избегала приближаться к тому существу, которое уничтожало его.

Что он будет делать?

Что будет говорить?

Кто что услышит?