В. Как ты относишься к тому, что тебя узнаю`т?

О. Мне это нисколько не мешает, и это очень кстати, когда хочешь обналичить чек в чужом месте. Хотя иногда случаются занятные происшествия. Как-то вечером в Ки-Уэсте я сидел с друзьями за столиком в людном баре. За соседним столиком сидела слегка пьяная женщина с очень пьяным мужем. Она подошла ко мне и попросила расписаться на бумажной салфетке. Мужа это, видимо, рассердило; он подошел, шатаясь, расстегнул брюки и, вытащив свое хозяйство, сказал: «Раз ты даешь автографы, распишись здесь». Все вокруг умолкли, так что многие услышали мой ответ: «Не уверен, что смогу расписаться полностью, обойдемся инициалами».

Вообще, я не прочь давать автографы. Одно меня достает: все без исключения взрослые мужчины, бравшие у меня автограф в ресторане или в самолете, непременно оговаривались, что просят не для себя, а для жены, или дочери, или подруги.

С одним моим другом мы часто совершаем долгие прогулки по городу. И нередко какой-нибудь встречный замешкается, нахмурится с выражением: «Это он или не он?», потом остановит меня и спросит: «Вы Трумен Капоте?» Я отвечаю: «Да, я Трумен Капоте». Тогда мой друг делает свирепое лицо, трясет меня и кричит: «Черт возьми, Джордж, это когда-нибудь прекратится? Однажды ты доиграешься!»

В. Считаешь ли ты беседу искусством?

О. Да, умирающим. Большинство знаменитых разговорщиков – Сэмюел Джонсон, Оскар Уайльд, Уистлер, Жан Кокто, леди Астор, леди Кьюнард, Алиса Рузвельт Лонгворт[191] – монологисты, не собеседники. Беседа – это диалог, а не монолог. Вот почему так редки хорошие беседы: умные собеседники из-за их малочисленности редко попадают друг на друга. Из названных я только двух знал лично – Кокто и миссис Лонгворт. (Что касается ее, беру свои слова назад – она не солистка, оставляет воздух и для тебя.)

Среди лучших собеседников, с кем мне доводилось встречаться, – Гор Видал (если вы не стали жертвой его причудливого, а иногда и грубоватого остроумия), Сесил Битон (который – что неудивительно – выражается почти всегда с помощью визуальных образов, иной раз очень красивых, а иной – утонченно злых). Гениальная датчанка, покойная баронесса Бликсен, писавшая под псевдонимом Исак Динесен, была, несмотря на увядшую, хотя и благородную наружность, настоящей соблазнительницей – соблазнительницей в беседе. Ах, как же она бывала очаровательна, когда сидела у камина в своем красивом доме, в датской деревне на берегу моря и, беспрерывно куря черные сигареты с серебряными полосками, остужая свой острый язык глотками шампанского, сманивала слушателя с одной темы на другую – годы ее фермерства в Африке (непременно прочтите, если еще не прочли, ее автобиографическую книгу «Из Африки», одну из лучших книг двадцатого века); жизнь под нацистами в оккупированной Дании («Они меня обожали. Мы спорили, но им было безразлично, чтó я скажу, – безразлично, что скажет любая женщина; это было насквозь мужское общество. Кроме того, они не подозревали, что я прячу в подвале евреев – вместе с зимними яблоками и ящиками шампанского»).