— Нет, вы сделали больше: вы поверили мне. Кроме моего слова, других доказательств у вас не было.

— Нет, у меня они были: это ваше лицо и глаза. А кроме того — не повторяйте за мной этих слов — я не верю в ведьм.

— Помилуй меня Бог, если я сама когда-нибудь в это верила, — промолвила она, вздрогнув. — Поверить тому, будто моя старушка Варвара, которая нянчила меня ещё в детстве, это воплощение доброты, будто она созналась, что впускала ночью дьявола в мою комнату и учила меня, как отравлять детей и носиться на помеле! Но эти страшные пытки могут хоть кого заставить отрицать даже существование солнца на небе! Как я выдержала их и не созналась — этого я сама не знаю.

Она снова вздрогнула и закрыла лицо руками.

Я не сказал ей, что причиной этого является её красота, что инквизитор пытал её лишь слегка, не желая нарушить гармонии её сложения.

— Но ужаснее всего было всё последующее, — начала она снова, — когда я стояла на эшафоте и ждала конца. В детстве мне пришлось видеть, как сжигали какую-то женщину. Она была молода и сильна, как я, а костёр, как и сегодня утром, отсырел. Пламя поднялось кверху и спалило её одежду, а затем медленно стало пожирать свою добычу, пока не обуглилось всё тело. И всё-таки она была ещё жива. Иногда мне до сих пор кажется, что я слышу её стоны… Всё это я видела и слышала опять, когда стояла в ожидании казни. Я закрыла глаза. Когда я открыла их, то сквозь тонкий туман увидела, словно привидение, отряд всадников, стоявший на площади. Мои глаза встретились с вашими, а потом ещё раз. И тогда я знала, что я спасена. Разве это не странно, сеньор?

— Конечно, странно. Именно в этот момент я решил спасти вас.

В её глазах сверкнул какой-то огонёк, и она начала опять:

— Один великий учёный, почтенный старец с длинной седой бородой, говорил мне, что мысль имеет силу проходить через пространство, подобно свету, и передаваться другим. По его словам, она может передать мольбу, как не могут сделать никакие слова. Бедный, он давно уже сожжён, но я хотела бы знать, правда ли это? Он говорил, что сила мысли зависит от силы чувства, и ещё что-то, о чём я теперь уже не помню.

Она потупилась и смолкла.

Я понимал, на что она намекала. Я тоже слыхал о такой теории, которую инквизиция поторопилась объявить опальной. Второе условие, о котором она не хотела сказать, было: если найдётся родственная душа. По всей вероятности, она помнила об этом, только сделала вид, что забыла. Мне незачем было обсуждать в данный момент эту теорию.

— Я всё-таки боюсь, что в конце концов в обвинении в колдовстве, которое возвёл на вас отец Бернардо, есть кое-что и справедливое, — отвечал я с улыбкой. — Никогда в жизни мне ещё не доводилось освобождать несправедливо осуждённых жертв. Скорее наоборот.