— О, не говорите так, — с упрёком возразила она. — Я не хочу этому верить. Не повторяйте таких страшных слов. Я вся дрожу от них.

— Я хорошо понимаю это, сеньорита.

Когда я вошёл, она обратилась ко мне на испанском языке. Я ответил ей из вежливости по-французски, а потом совершенно бессознательно перешёл опять на свой родной язык. Она также говорила на нём безупречно.

— Вам, впрочем, ещё придётся слышать об этом. Как это вам ни тяжело, я прошу вас рассказать мне всю эту историю. Говорите, как вы говорили бы вашему духовнику.

Я был почти уверен, что, как и большинство здешних жителей, она принадлежит к еретикам, и потому считал не лишним бросить ей слово предостережения. Я чувствовал, что она поймёт мои намерения.

— Вы имеете право спрашивать меня, — отвечала она.—

Иначе как же вы будете судить? Но, увы! У меня нет никаких доказательств.

— Я верю вашему слову, сеньорита. Для меня это лучшее доказательство. Расскажите же мне обо всём без всякой боязни.

Кровь бросилась ей в лицо, но это длилось не более одной минуты.

— Я готова, сеньор, — отвечала она.

Мы оба сели. Положив одну руку на подлокотник кресла и заслонив лицо другой, она стала рассказывать свою историю. У неё был чудный низкий голос, какой я люблю слушать. Он совсем другой, чем у донны Изабеллы… И тот и другой голос очень музыкальны, но разного тембра. Однажды я ехал с гор Сьерры-Невады к морскому берегу. Тропинка вилась вдоль берега маленькой речки, которую она пересекала в нескольких местах. Горы в этом месте поднимались прямо из воды. Когда я отъехал от речки, то издали слышался мне мерный ритмичный плеск воды. Спадая со снежных высот, речонка гордо и нетерпеливо перепрыгивала через камни и скалы. Я любил слушать этот шум спешащих волн: в нём мне чудилось что-то родственное моей собственной натуре. Когда я потом услышал густую, могучую музыку океанского прибоя, то мне трудно было решить, что мне больше нравилось.

Голос донны Изабеллы напоминал шум ручья с его внезапными резкими сменами тональности. Голос Марион более походил на шум океанского прибоя. Я понимаю, что это очень искусственное сравнение, но оно невольно пришло мне в голову, когда я, сидя в кресле, слушал её.

Впоследствии, когда мне приходилось её слышать, это впечатление ещё более усилилось.

— Отец Бернардо появился здесь не так давно, — начала она. — Я встречалась с ним в доме моего дяди и у других. Сначала он говорил мне то же, что и все другие монахи, но говорил не только как духовное лицо, но и как светский кавалер. Вы знаете эти манеры, сеньор. Мне он не понравился. Но, насколько я могу припомнить, я не сказала ни одного слова, за которое меня можно было бы упрекнуть. И ничего не было особенного вплоть до того самого дня, когда я решилась взять под своё покровительство девочку-француженку, о которой вы уже слышали. Я знала, что она ни в чём не виновата, но её взяли на пытку. Разве я могла поступить иначе. Всемогущий Бог, всевидящий, вознаградил меня свыше моих заслуг, ибо я осталась жива, — прибавила она, понижая голос. — Дня через два после этого меня посадили в тюрьму. Никогда не забуду я этой сырой, пустой комнаты с чёрным крестом на стене. Под ним стоял инквизитор и настойчиво требовал, чтобы я созналась. Потом стали меня пытать. О, какой позор!