Это заставило дона Альвара опомниться. Он сообразил, что зашёл слишком далеко и что ему невыгодно доводить дело до конца, имея своих шесть солдат против моих двадцати пяти. Кроме того, он, очевидно, смекнул, что дон Педро не похвалит его за то, что он преждевременно раскрывает их карты.

Он отступил назад. Лицо его было искажено гневом.

— Я не хотел доводить вас до такой крайности, сеньор, — проговорил он. — На этот раз я повинуюсь. Но ответственность за всё происшедшее падает на вас. И будьте уверены, я этого не забуду.

— Буду вполне уверен, дон Альвар, — холодно отвечал я.

Он ушёл, забрав с собой своих людей. У меня мелькнула мысль задержать его. Но ведь иметь врагом такого нетерпеливого, прямолинейного человека, как дон Альвар, чрезвычайно выгодно. Кроме того, я и не мог бы произвести ареста. Мои люди сделали бы это охотно, ибо мой голос, за которым они не раз следовали на поле кровавых битв, до сих пор сохраняет над ними власть, которую не легко сбросить. Но капитан Квесада двинулся с неохотой, видимо, тяготясь моим приказанием. Я увидел, что с этого времени я не могу полагаться на своих офицеров. Им, очевидно, сообщили по секрету, что дни моего правления сочтены. Если об этом знал даже Квесада, относительно которого могли быть опасения, что он предупредит обо всём меня, то, конечно, это сообщено и всем другим. Дон Педро продвигался вперёд быстрее, чем я предполагал.

— Отправляйтесь обратно к вашему посту, — сказал я Квесаде. — Я пойду один и переговорю с народом. Я не боюсь их.

И, презрительно повернувшись к нему спиной, я пошёл прямо к толпе, которая с молчаливым любопытством наблюдала за всем происходящим.

— Послушайте. — крикнул я, — вы только ухудшаете дело. Вам известно что, управляя вами, я старался действовать милосердно, где только это было можно. Расходитесь спокойно по домам, а я подумаю, как тут быть.

— Дон Хаим, — добрый человек, — сказал чей-то голос в толпе. — Да здравствует дон Хаим!

— Но он уже не губернатор! — закричал другой.

— Он уже ничего не может сделать, а мою дочь сожгут! Не могу же я стоять и смотреть на это! — кричал кто-то.

— Мой отец! Моя дочь! — раздалось у меня над ухом.

— Послушайте! — начал я опять. — Пусть они спокойно идут в тюрьму. Обещаю вам, что никакого вреда им не будет. Это обещаю вам я, дон Хаим де Хорквера.

Я мог обещать им это. Решение моё созрело.

Сначала они, было поколебались, но затем постепенно стали расходиться и освободили дорогу для арестованных и сопровождавшего их конвоя.

— Вы можете теперь идти вперёд без всякого страха, сеньор, — вежливо сказал я офицеру конвоя. — Весьма сожалею о случившемся здесь с вами. Но ведь они — народ необразованный и не особенно вежливы с иностранцами. В своём невежестве они ропщут на то, что их дочерей сжигают, не понимая, что в этом — единственное средство спасти их душу. Поэтому они совершенно напрасно впадают в гнев и не стесняются ставить вас в столь неприятное положение. Но сознание того, что всё это произошло к вящей славе Божией, должно служить вам утешением в вашем деле. Без этого его можно было бы счесть неблагодарным для человека вашего происхождения и положения.