На последовавшем в тот же день пире Дидий Юлиан в открытую провозгласил Марка Аврелия Коммода Антонина Августа богом.

– Ибо, – Дидий вскинул руку вверх, – кто из нас в состоянии повторить подобный подвиг? Чья рука обладает такой же непомерной силой, глаз – меткостью? Чье тело не знает усталости? Есть ли на свете смертный, обладающий таким же нечеловеческим искусством?

– Нет! Откуда! Где сыскать такого?! – нестройно, но громко и страстно заголосили в зале.

– Прими же, повелитель, почести, достойные небожителя! – воскликнул Дидий.

Он хлопнул в ладоши, и в зал под звуки труб, переливы флейт и пение хора внесли длинный жезл Юпитера, маленькую золотую фигурку богини Виктории, стоявшую на мраморном шаре, а также связку серебряных молний. Коммод, обнаженный по пояс, сел на подготовленное заранее кресло без подлокотников. Жезл принял в левую руку, в правую взял мраморный шар, развернул его таким образом, что богиня Победы, державшая в правой руке лавровый венок, а в левой ветвь кипариса, оказалась повернутой к гостям.

В зале грянула овация, крики, призывы, наконец, сенаторы дружно затянули: «Иди на бой, непобедимый, и сокруши врагов!»

С того дня новому Геркулесу понравилось совершать подвиги. Теперь их устраивали каждый месяц. В конце третьего года царствования император наконец решился проверить свое искусство и мощь в гладиаторском поединке. Опыт оказался удачным, он победил известного всему Риму Аттилияживодера, на следующий день Афиниона и, наконец, сицилийца Тимофея, пердуна и похабника, каких свет не видывал. Все они отделались мелкими ранениями и получили за достойное поведение на арене по двести тысяч сестерциев.

Войдя во вкус, Коммод потребовал от устроителей игр достойную его мастерству оплату. Сошлись на двадцати пяти тысячах драхм в день. Не обходилось, правда, без накладок. Так, однажды уже на третьем году царствования Коммода на трибунах оказалось очень мало зрителей. Проведя специальное расследование, эдилы[53] установили, что кто-то из недоброжелателей распустил слух, будто во время одного из намечаемых сражений со зверями император намеревается стрелять в зрителей. Наслышавшись об удивительной меткости цезаря, народ быстро сообразил, что от стрел римского Геркулеса вряд ли убережешься, а награды за посещение цирка никакой.

Зачем рисковать?

В следующий раз каждому, явившемуся на игры, выдавали по сто сестерциев и по модию хлеба. Теперь на трибунах шла драка за лучшие места, несмотря на то что слух укрепился и в городе утверждали, что цезарь не прочь воплотить эту идею в жизнь.