Константин был самостоятельно-энергичен и в других «отвлеченностях». Узнав, что цензурное ведомство наложило запрет на печатание произведений Гоголя (после смерти писателя), в том числе на «Мертвые души», «Исповедь», он обратился к шефу жандармов графу А.Ф. Орлову и убедил последнего отменить распоряжение.

Тогда цензура пошла по другому пути: решено было откорректировать готовившиеся к печати тексты Гоголя. Константин пишет начальнику III отделения Дубельту и добивается того, что сочинения писателя выходят в неискаженном виде.

Благодаря его хлопотам опубликованы богословские сочинения основателя славянофильства А. Хомякова. Разрешено было издание журнала славянского направления «День». Заметьте, это был 1852 год. Великому князю только 25 лет, жив отец, Николай I, образец худшего вида угнетения – систематического, обдуманного, распространяющегося на мысль, совесть, инициативу, попиравшего законные права «индивидуальной свободы и свободного индивидуализма», интеллектуальных устремлений своего века. Сын его не был ни западником, ни славянофилом, он просто не был догматиком, имел широкий строй понятий и воззрений.

Он, например, писал: «Меня всегда коробила мысль, что Царская усыпальница окружена тюрьмами (Петропавловская крепость. – Э.М.). Как сравнить Петровский собор среди тюремной крепости с Архангельским собором среди Кремля? Моя мысль именно состояла в том, чтобы тюрьмы заменить богаделенными и инвалидными домами». А вот неожиданное суждение о судьбе Черноморского побережья. Аналогий с сегодняшним днем нет, но повод для раздумий достаточный: «Все эти места по Черноморскому прибрежью суть чудный, благодатный материал… Эти места были густо заселены горцами и весьма тщательно возделаны, так что они питали весьма крупное население. После полного покорения Кавказа они обратились в непроходимую глушь, заселенную одними кабанами и медведями. Я никогда не мог понять Кавказского начальства, которое… постоянно поощряло выселение туземцев в Турцию, стремилось к совершенному обезлюдею этих богатых местностей. Что не эмигрировало в Турцию (и там, кажется, совершенно сгибло), то было принуждено выселиться в самые высокие, неприступные горы. Когда этому оставшемуся скудному населению стало невмоготу жить в горах, то стали их селить в равнинах, по северную сторону хребта и в Кубанской области, на Черноморское же побережье никого не пускали, наложив на него странное и непонятное табу… Тут жило прежде воинственное племя Убыхов. Часть этих Убыхов ушла в горы неприступные и проживала там охотой за куницами. Когда им стало там невмоготу, они стали проситься на свои старые места. Кавказское начальство не соглашалось и поселило их около Майкопа, на северном склоне хребта…Эта жизнь была им не по нутру, или они не могли с ней справиться (хлебопашество) и еще менее с нашими чиновниками и административными порядками. Они как-то узнали, что их старые земли на Черноморском берегу принадлежат теперь мне, и обратились ко мне с просьбой о позволении воротиться на свои старые пепелища. Эта просьба пришлась мне по сердцу… и я добыл у Кавказского начальства согласие на их переселение ко мне. Убыхи теперь очень довольны».