— Кто подучил тебя? — снова резко спросил герцог.

— Не могу, не могу сказать, клятва велика, они не помилуют! Всё равно мне смерть! — со слезами простонал Мейер.

Герцог знал теперь то, что ему было нужно. Очевидно, у него были враги, и враги сильные.

— Ступайте пока прочь! — обратился он к прислуге, — и оставьте меня наедине с ним — он указал на привязанного Мейера.

Слуги и даже сам мессир Франсуа почтительно удалились.

— Слушай, мы теперь одни, и нас никто не услышит, — проговорил он, подходя к немцу. — Я верю, что ты не по собственной воле поступил со мной предательски. Открой мне, кто мои враги, кто подучил тебя, и я не только прощу тебя, но и озолочу!

Глаза Мейера засветились радостью.

— Увы! Благородный господин, не могу говорить, страшная клятва связала мне уста, если я нарушу её, мою душу ждёт ад кромешный!

Герцог вынул из кармана кошелёк с деньгами и поднёс его к самому лицу Мейера.

— Смотри, здесь сто испанских дублонов, достаточная сумма, чтобы прожить всю жизнь безбедно. Скажи мне имя — и она твоя.

— Не могу, видит Бог, не могу! Нарушить такую клятву — великий, смертельный грех, нет, не могу! Не могу! — стон жадности звучал в словах немца, он готов был хоть зубами вырвать из рук своего господина этот мешок с золотом.

— Ты говоришь, клятва! Хорошо. Но ведь нет того греха, который бы не мог отпустить святейший отец Папа. У меня есть здесь, при мне, индульгенция святейшего отца, за его святой подписью и печатью святого Петра. Она безымянная. Стоит только вписать твоё имя — и грех твой будет снят.

— Как, у светлейшего господина есть святая индульгенция и он согласится уступить её мне, червю и смерду?! В таком случае, спрашивайте, я вам открою всё. Только прикажите сначала развязать меня: проклятые ремни впились мне в тело.

Герцог подошёл и кинжалом разрезал все узлы пленника.

Георг Мейер вскочил на ноги и отряхнулся, словно собака, выскочившая из воды. Обещание богатства в этой и безнаказанности — в той — жизни, сделало его совсем весёлым, он даже позабыл только что полученные удары бича.

— Говори, я слушаю! — произнёс герцог, садясь в походное кресло.

— А индульгенция, ваша светлость? — нерешительно проговорил немец.

— Ах, да, ты мне не веришь. Ну и прекрасно, вот она, — и герцог достал с груди небольшой молитвенник, в котором, сложенная в 8 раз, лежала папская индульгенция, писанная на пергаменте. Место для имени было оставлено, а также место для числа, месяца и года.

— Видишь, всё в порядке, говори, и она твоя.

— А не мало ли капитала на первое обзаведение? — жадный взгляд немца перешёл на мешок с золотом. — Если я открою вашей светлости роковую тайну, мне придётся бежать отсюда далеко.