Витовт, пылкий и радостный, ежеминутно сдерживал своего скакуна, чтобы не заезжать вперёд короля Ягайлы, который ехал медленно, постоянно крестясь и читая шёпотом молитвы. Ему страшно, жутко становилось среди мертвецов, которыми было завалено роковое поле.

Чем дальше отъезжали они от Танненбергского леса, тем масса тел убитых становилась всё больше и, наконец, в том лагере, где смоляне три часа одни удерживали всю немецкую силу, они были навалены горами.

Раны у всех трупов были ужасны. Шлемы, раздробленные пополам страшными ударами смоленских богатырей, вместе с черепами владельцев виднелись всюду. Ягайло вздрогнул.

— Кто бился здесь, какие богатыри? — спросил он у Витовта.

— Мои смоляне! Мало их было, ещё меньше осталось! — махнув рукой, отвечал Витовт, — хорошо, что князь Давид уцелел. Удалец! Веришь, если бы не он, получить бы мне по голове удар меча великого маршала. — Витовт быстро рассказал эпизод, который уже знает читатель, не забыв добавить, что он направился преследовать немцев, бегущих по направлению к Штейнгаузенскому замку.

— Где, говорят, в плену твоя племянница, княжна Скирмунта? — с лёгкой улыбкой спросил король. — Вот бы теперь честным пирком. Я бы крёстным отцом пошёл Вингаловне.

— В том-то и беда, что брат Вингала упрям и упорен, как литовский тур, не хочет он изменять вере отцов и дедов.

— Ну, думаю, и без его согласия можно обойтись, если княжна жива. Об её согласии что и говорить. Да только жива ли? Чует моё сердце недоброе.

— Однако, постой, где же сам покойный великий маршал? Ему надо отдать последние почести. И где сам гроссмейстер? Я видел его в бою, но затем потерял из вида. Ужель он убежал?!

Витовт знал уже, что великий магистр пал, сражённый в общей свалке неведомой ратью близ самого селенья Грюнвальд, но не говорил об этом Ягайле из боязни расстроить его ещё больше. Казалось, что ни торжество необычайной победы, ни радостные клики дружин, поразивших насмерть злобного врага, ни поздравленья окружающих, ничто не могло рассеять мрачные мысли короля, ужасавшегося этой массе пролитой крови, этим десяткам тысяч мёртвых тел, ещё несколько часов тому назад полных жизни и энергии!

Услышав весть, что его злейшего врага более не существует, Ягайло остановил коня и, сняв отороченную соболем шапочку, давно уже сменившую шлем, набожно перекрестился.

— Записать его в мой синодик и дать в десять церквей по две копы грошей на вечное поминовение его и великого маршала, — обратился он к Олесницкому, — да переписать всю орденскую братию, павшую в бою. Хоть они были нашими врагами, но их духовный сан велик перед Господом, пусть шесть недель поют по ним панихиды!