Ей очень не хотелось, чтобы имевшиеся в ее распоряжении рукописи повторили судьбу трудов, оказавшихся у Макса, который не только решился их опубликовать, но даже взялся редактировать дневники. Ей и в голову не приходило отказаться выполнить последнюю волю Франца. Она не хотела отдавать публике больше, чем хотел он. Потом они с Максом рассорились, и рукописи так и остались лежать у нее в чемодане.

Но несколько недель назад случилось непоправимое. Утром ее разбудил грохот – кто-то неистово колотил в дверь. На лестничной площадке стояли два господина в черном.

– Фройляйн Дора Диамант?

– С вашего позволения, фрау Дора Ласк.

– Как тебя зовут, теперь решать не тебе. Мы к тебе с обыском.

Она потребовала показать ордер.

– Слышишь, Эрнст, ордер ей, видите ли, подавай!

– С этой публикой сплошная умора!

– Слушай, Дора, ну покажем мы тебе ордер, что это изменит? Как ты поступишь? Впустишь нас в квартиру? Откажешь? Или, может, применишь силу, чтобы мы соблюли закон? Так вот знай, что все необходимые разрешения у нас есть. А через мгновение ты и сама убедишься, что нам все позволено. Хотя, если по правде, мы можем и без разрешения. В Штиглице я знавал одного малого, тоже еврея. И тоже требовавшего предъявить ему ордер. Так вот я сказал ему: «Неужели вы знаете немецкий закон лучше немца, лучше офицера гестапо, лучше Йозефа Геббельса, который этот закон провозгласил?» Не желая отступаться от своего, он заявил мне: «Я адвокат и права свои знаю!» И ведь не врал, потому что действительно был адвокатом. Заладил как попугай: «Я требую предъявить ордер на обыск! Я требую предъявить ордер на обыск!»

– Во что превратился мир, в котором мы живем?

– Вот поэтому-то мы сюда и явились – покончить с еврейским интеллектуализмом, который губит немецкую душу, поганит ее невинность и чистоту. Эта публика представляет угрозу для всего человечества, в том числе и для нас с вами. Что-то подсказывает мне, что этого стряпчего я задушил бы собственными руками. Но вместо этого лишь напомнил ему, что принятый в апреле этого года закон исключил евреев из германской адвокатской коллегии. Беда лишь в том, что рядом со мной стоял Отто. А ты и без меня знаешь, какие слабые у него нервы. Он так взбесился, что этот тип ставит палки в колеса правосудия нашей страны, что прибил его, как шелудивого пса. На что я с укором сказал ему: «Отто, ты забываешь о правовой процедуре! Ведь правовая процедура – это самое главное. Не соблюдая ее, мы теряем человечность, в чем, собственно, и упрекаем евреев. А теперь, Эрнст, держись крепче! Знаешь, что мне на это ответил Отто? Он сказал мне: «Знаю, но это сильнее меня». Видишь, до чего нас довело это жидовское отродье. Прикидываются тихими овечками, а за их личиной проглядывает волчий оскал! Опаскудили немецкую душу, немецкое сердце и чистейшую немецкую кровь, которая течет в наших жилах.

– Хватит болтать, идем уже!

Она спросила, в чем ее обвиняют.

– Надо же, ей интересно, в чем ее обвиняют!

– Как же они достали меня этими своими жалобами, я больше не могу! Объясни лучше ты, у тебя с дамами лучше получается!

– Ну что же, если вкратце, то тебя, как я понимаю, обвиняют лишь в том, что ты еще жива, в то время как такая куча народу уже выбыла из строя. Но так как это объяснение тебя вряд ли в полной мере удовлетворит, я добавлю, что, помимо расовых вопросов, нас сюда привели и причины политического свойства. Мы ищем документы – самые разные и какие угодно. Вот мы тобой и заинтересовались, потому как с учетом твоего членства в КПГ тебя может скомпрометировать любая мелочь: листовка, брошюра, список товарищей по партии… А теперь окажи любезность и дай нам сделать свою работу!

Миновав лестничную площадку, они бесцеремонно отодвинули ее в сторону, прошли в комнату, стали рыться в комоде, бросая на пол его содержимое, разбили стеклянный подсвечник, опрокинули буфет. В гостиной воцарился настоящий хаос, повсюду валялись осколки разбитой посуды. Один из незваных гостей отправился в спальню и через несколько мгновений оттуда донесся его победный крик. Он позвал второго, оставшегося с ней. С восторженным, триумфальным видом на физиономиях они возвратились с чемоданом в руках и заявили, что их поиски увенчались успехом, наверняка полагая, что там хранятся политические документы. Затем пообещали явиться к ней еще раз, поклялись повесить, если ей в голову взбредет бежать, и ушли.

Теперь из-за ее ошибки труды Франца были утеряны навсегда.

Роберт

Вскоре после смерти друга он поселился в Праге. Эта его ссылка носила не только сентиментальный характер – в 1924 году венгерское правительство маршала Хорти лишило евреев избирательного права. Множились бесчинства, жертвами которых становился как человек, так и его имущество – прошел слух, что полиции приказали в это не вмешиваться. На количество евреев, имеющих право обучаться на медицинских факультетах, была введена жесткая квота. В число тех, кого коснулся этот запрет, попал и он. В результате долгой бюрократической волокиты, не без помощи Макса Брода, его в конечном итоге приютили скамьи лекционных залов Пражского университета.

Шагая по улицам, Роберт будто чувствовал рядом чье-то присутствие. Гул этого города и великолепие его фасадов воскрешали в памяти воспоминания о друге. Он бесцельно бродил по проспектам, шел на Вацлавскую площадь и устраивался за столиком кафе «Лувр». По вечерам порой устраивал продолжительную прогулку, которую сам называл большим обходом: проходил по Карлову мосту в Мала-Страну, оставляя в стороне суд, несколько раз прохаживался перед Шенборнским дворцом, любовался высившимся вдали собором, неспешно прогуливался по Алхимистенгассе и двигался дальше до самых Хотковых садов. И когда ступал по тротуарам, вышагивая по улицам, ему казалось, что по каждому из этих маршрутов когда-то ходил Кафка.

Но годы брали свое, и со временем на него перестало действовать очарование колоколен и дворцов. Походы к Бельведеру и прогулки по Грабену постепенно теряли в его глазах свое волшебство. Вид молчаливых, печальных волн Влтавы больше не отдавался в душе тихой грустью. По Карлову мосту он проходил, не удостаивая взглядом статуи. Никогда не задерживался на нем, чтобы дождаться заката солнца в сумерках. Город изменился. А может, это изменилась его жизнь? Когда он устремлял вдаль невидящий взор, перед глазами проходило все его прошлое. Даже беспорядочное нагромождение могил на старом еврейском кладбище, один вид которых мог раньше довести его до слез, теперь никоим образом не мог растопить в душе холод.

Однажды случай вновь столкнул его с молодой венгеркой Жизелью Дойч, с которой они были знакомы еще с детства. Она стала переводчицей. Но хотя это была любовь с первого взгляда, пожениться они смогли только в августе 1929 года, когда их положение более или менее пришло в норму.

В жизни Роберт лелеял две амбициозные мечты: стать великим хирургом, специализирующимся на болезнях грудной клетки, и вместе с женой перевести на венгерский язык «Процесс». И к той и к другой цели он стремился с чрезмерным рвением, можно сказать, доведенным до крайности, впрочем, как и во всем остальном. Каждый из этих двух проектов реализовывал с одинаковым пылом, днем изучая хирургию, а вечером практикуясь в переводе. Получив право самостоятельно проводить операции, увеличил количество дежурств в больнице. В воскресенье и по вечерам работал над произведением, которое считал величайшим из всех когда-либо написанных человеком. Переводил точно так же, как оперировал, выстраивая фразы с той же тщательностью и точностью, с какой проводил резекцию артерии. Одинаково боялся совершить врачебную ошибку и исказить смысл. С опаской подносил руку к сердцу пациента и дрожал от мысли переврать автора, тем самым его предав. Долго не мог продвинуться дальше первой фразы романа. Никак не мог определиться в выборе между: «Йозефа К. наверняка оклеветали, потому как утром он был арестован, хотя никому не причинил зла» и «Йозефа К. не иначе как оклеветали: утром он был арестован, хотя никому не причинил зла». И даже сегодня, когда они с Жизелью значительно продвинулись в своей работе, добравшись до пятой главы романа, хоть и не решили пока, как его в переводе назвать – «Палач», «Драчун» или «Буян», – он никак не мог понять, как же лучше оформить преамбулу. Как на его родном языке передать могущество, юмор и пугающую странность фразы «Jemand mufite Josef K. verleumdet haben, denn ohne dafi er etwas Boses getan hatte, wurde er eines Morgens verhaftet»? И по вечерам порой отчаивался, что ему это так никогда и не удастся.

В конечном итоге Прага утомила их обоих. Они мечтали уехать в Берлин. Несмотря на кризис, нищету, на доведенные до крайности жестокость и ненависть, сотрясавшие всю страну, этот город влек их к себе. Разве не он стал тем единственным на земле уголком, где Кафка обрел счастье и покой? В мае 1926 года Роберт ушел из Карлова университета, перевелся в мирный немецкий город Киль на берегу Балтийского моря и продолжил там учебу. А когда получил диплом, согласился работать в берлинской клинике «Шарите» в отделении хирургии грудной клетки профессора Фердинанда Зауэрбруха.