— Есть закурить, капитан? — спросил Пласидо.

Форд вытащил из кармана рубашки еще одну сигарету и протянул ее тонкава. Потом прикурил ее от своей собственной и искоса посмотрел на Пласидо. Он пытался представить себе этого преисполненного достоинства старика поедающим человеческого младенца. И вспоминал услышанный им как-то рассказ о том, что больше всего тонкава любили готовить пищу, забивая горящие щепки в тело еще живого пленника и объедая полупрожаренное мясо вокруг них… Лучше об этом не думать! Ни одному белому не под силу понять, как воспринимают мир индейцы и почему они делают то, что делают. «Самые ненадежные создания Господа», — как отозвался о них один из его солдат.

Но какими бы ни были их кулинарные пристрастия, тонкава были храбрыми союзниками. Временами усердие Пласидо в выслеживании команчей напоминало фанатизм. И повсюду он таскал с собой одну стрелу, не похожую на его собственные. Это была стрела с тремя красными полосками вокруг древка.

— Вождь, — заговорил Форд, чтобы прервать молчание, хотя Пласидо, казалось, им не тяготился. — Почему вы никогда не охотитесь на индеек? Они же тут повсюду.

Тонкава ненадолго задумался, пытаясь составить ответ на английском:

— Бить индейка — нехорошо. Олень — он видеть индеец, он говорить: «То ли это индеец, то ли это пень». Индейка кричать: «Индеец, ей-богу!» и улетать. — Пласидо несколько раз взмахнул локтями вверх-вниз и издал тревожное кулдыканье, от которого чуть в отдалении тут же поднялась на крыло стайка индеек. — Мы есть здесь, капитан?

— Нет, сначала переправимся, как обычно. В это время года река может подняться на шесть футов, пока мы едим.

Спустя сутки они были уже в глубине территории команчей и двигались на север к Канейдиен. Разведчики находили множество вражеских следов и еле сдерживали возбуждение. Рейнджеры держали оружие наготове.

Надуа и Странник сидели перед входом в свое типи, нежась на тёплом майском солнце, словно две ящерицы. Весенние цветы, трава и листья скрывали не только шрамы земли. Они скрывали и шрамы на сердце. Красота весны придавала новый смысл жизни, какими бы горестями та ни была наполнена в прошлом.

Словно в ответ на тесноту, царившую при долгой зимовке тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года, типи нокони широко рассыпались по склонам Антилопьих холмов. За окраиной деревни узкие тропинки, протоптанные некованными копытами и обутыми в мокасины ногами, петляли по ковру из цветов, запахом которых был густо напитан воздух. Время от времени пес или ребенок сходил с тропы, и только колышущиеся травы и цветы отмечали его путь. Мерно гудели пчелы. Надуа насчитала восемь колибри. Другие птицы сновали туда-сюда вокруг невысоких дубков и мескитовых кустов, окаймлявших лагерь.